ИМЯ
Поэма
Глава первая. Город
И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои… и вот, всё — суета и томление духа.
(Еккл. 2:11)
I
Знакомьтесь: сын иного века,
Герой не пушкинской поры:
Кредитный рейтинг, ипотека, —
Он знает правила игры.
В стеклянной башне, над рекою,
Он занят делом и собою:
Стратег, инвестор, финансист,
Пред банком и налогом чист.
Зовут его Алёшей. Впрочем,
Он сам бы, усмехнувшись, мог
Сказать, что он не одинок:
Таких — весь Сити, между прочим.
И я бы дальше не пошёл,
Когда б не то, что он нашёл.
II
Расписан день, как литургия:
В шесть тридцать — кофе и отчёт,
Обед — партнёрская стихия,
Вечерня — фитнес. Жизнь течёт.
Свободный вечер — раз в неделю,
И тот — с задачей или целью:
Нетворкинг, ужин, вернисаж,
Полезных связей арбитраж.
Он в отпуск ездил на Мальдивы,
На горных лыжах был неплох,
Ходил на йогу — видит Бог! —
Берёг здоровье и активы
И был, по мнению коллег,
Вполне успешный человек.
III
Москва под ним лежит в тумане,
Плывёт заря сквозь дым и чад;
Он видит мир в своём экране
Ясней, чем за окном, стократ.
Весь день в наушниках, на зумах,
В расчётах, ставках, цифрах, суммах,
Даёт прогноз, ведёт бюджет
И знает нужный всем ответ.
Он смотрит вниз без интереса:
Букашки, точки, суета…
Мельчает жизнь. А высота
Была ему как знак прогресса:
Он наверху — и потому
Всё ясно и легко ему.
IV
Он был неглуп. Читал Талеба,
И Канема́на, и «Поток»,
Сенеку слушал. И до неба
Ему хватало пары строк.
Он верил лишь в простые вещи:
Прогресс, статистику; зловещий
Вопрос о смысле бытия
Гнал, как простуду, от себя.
Про смерть в его картине мира
Был сноской набранный пунктир:
«Когда-нибудь». Пока же — пир,
Пока — работа, спорт, квартира:
Жизнь нам даётся только раз:
Успей, вложись — таков наказ.
V
Был атеистом? Нет, не строго:
Скорее — просто ни при чём.
Он вспоминал невольно Бога
Лишь в турбулентности, тайком;
Кулич на Пасху — дань традиций,
Как «С лёгким паром!», без амбиций;
В церквях бывал по разу в год:
Крестины, свадьбы — эпизод.
Душа, бессмертье, жизнь за гробом —
Всё это, думал он, — для тех,
Кто не вкусил земных утех,
Кто заметён судьбы сугробом.
Он был здоров, силён, богат
И жизни, в общем-то, был рад.
VI
Практиковал он «осознанность»,
Пил смузи, бегал марафон,
Успех воспринимал как данность,
Апдейтил тело, как айфон.
Психолог — раз в неделю, в среду —
Копался в детстве, вёл беседу
Про маму, папу и абьюз,
Про страх привязанности, груз
Родительских фигур. Всё чинно,
Всё по науке; лишь одно
Не удавалось всё равно:
Унять тоску, что беспричинно
Всплывала ночью, в тишине,
На тёмной внутренней стене.
VII
Просторный лофт — стекло и воздух,
Бетон, минимализм, паркет;
Он весь устроен был под отдых:
Продуман, выверен, согрет.
Здесь можно голосом и шторы
Закрыть, и свет; и все приборы
Умны, что твой домашний джинн, —
Но в доме он — всегда один.
Всё есть. Но вещи — как витрина,
Молчат: прекрасная кровать,
Часы, что жалко надевать,
Внизу — уснувшая машина…
Всё куплено — и всё не то:
Вещь не ответит ни на что.
VIII
Вот вечер пятницы. Свобода.
Отправлен годовой отчёт,
Пред ним — пустых два дня; природа
Такой свободы — тонкий лёд.
Куда пойти? Приятель — в Сочи,
Другой — с детьми; ну и, короче,
Он суши заказал и сел
За сериал, что не хотел.
Экран мерцал, еда остыла,
Бокал пустел. И без причин
Так ясно стало: он один,
И что-то под ребром заныло.
Он сериал свой погасил
И у окна стоял без сил.
IX
Был у него когда-то список:
Квартира, статус, капитал, —
Маршрут по жизни, ясный, близкий,
И он всех пунктов достигал.
Отмечен каждый пункт. Отлично.
Но дальше — пусто; непривычно
Смотреть в конец своих таблиц,
Где нет ни целей, ни границ.
Всё, что манило и звенело,
Пока к нему стремился он,
Вблизи теряло звук и тон,
И выцветало, и серело.
Он всё сумел, он всё успел —
И вот: глухой, пустой предел.
X
Звонила мать по воскресеньям
Из городка, где вырос он:
«Не отвлекаю?» — с извиненьем
Всегдашним, — тихий, ровный тон.
Рассказывала про соседку,
Про огород, про табуретку,
Которую чинил ей внук
Соседский, — свой привычный круг.
Он обещал: «Приеду скоро,
Вот только закрою квартал», —
И даже сам не замечал,
Что год за годом; без укора
Она вздыхала: «Ну, давай…
Храни Господь. Не забывай».
XI
Из всех друзей — а их немало —
Живой, всамделишный — один:
Марк, друг такой, каких, бывало,
Заводят раз — и до седин.
Они — с общаги, с первой пары;
Прошли вдвоём сквозь все пожары:
Дефолты, кризисы, обвал, —
И каждый каждого спасал.
Теперь встречались реже: годы,
Дела, семья. Но лишь при нём
Молчать легко; молчать вдвоём —
Дар только дружеской породы.
Они списались: «Как ты, брат?
— Давай во вторник?» — «Буду рад».
XII
В их чате — шутки, мемы, планы,
Подколки: «Как спина, старик?»
Смеялись: «Скоро — на диваны,
На дачу, в кресло — напрямик».
О смерти — вскользь, всегда лишь шуткой:
«Помрём — хоть выспимся, брат». Жуткой
Она не виделась: она
Была абстрактна и смешна.
Никто не верит в смерть — вернее,
Все знают, что умрут; но знать —
Одно, а верить и принять —
Совсем другое, и страшнее.
Казалось: время — про запас,
И вечность в банке есть у нас.
XIII
Но иногда — среди недели,
Часа в четыре, в тишине —
Он просыпался на пределе
Какой-то ноты, что во сне
Оборвалась, — и сердце билось,
Как будто что-то отворилось
В груди: сквозняк, дыра, провал,
Который днём он забывал.
Вопрос — без слов, без упаковки —
Стоял в нём, точно холодок:
«Зачем всё это?» Мозг не мог
Найти привычной блокировки…
Мелатонин, стакан воды —
И вновь ни мысли, ни беды.
XIV
Не смейся над моим героем:
Он — это мы, он — я и ты.
Мы все свои квартиры строим
На дне всё той же пустоты;
Мы гоним смерть из разговора,
Боясь её прямого взора;
Карьера, спорт, дела, прогресс —
Шумозащитный наш навес.
Но иногда, в четыре, ночью,
Когда затихнет даже чат,
Мы слышим, как часы стучат,
И видим пропасть — не воочью,
А так, как мой герой: дыша
Вопросом — есть ли в нас душа…
Глава вторая. Приговор
Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями: как цветок, он выходит и опадает.
(Иов 14:1–2)
I
Во вторник вечером их ужин
Назначен был: сам Марк просил
Отметить — дескать, повод нужен:
Он новый пост заполучил.
Алёша выбрал ресторанчик,
Стол заказал — где тот диванчик,
Где двадцать лет назад, юнцы,
Они кутили, как купцы.
День шёл по своему порядку:
Планёрка, почта, курс валют;
Мелькнуло: «Вечером нальют —
Марк проставляется». Украдкой
Он улыбнулся сам себе:
Есть всё же радости в судьбе.
II
В шестнадцать десять — он запомнил
Надолго этот час — экран
Мигнул чужим звонком, наполнил
Тревогой воздух, как дурман.
«Алёш…» — и он узнал не сразу
Марко́вой Веры голос; фразы
Она не кончила: «Он… Марк…»
И всё. И в трубке — только мрак
Рыданий; слов сквозь эту вату
Пробилось мало: «Смерть во сне…
Инфаркт… под утро… в тишине…» —
Слова, что не вернут утрату.
Он трубку опустил. Окно
Качнулось — и пошло на дно.
III
Три дня прошли, как под наркозом:
Дела, звонки — всё мимо, вбок.
Настал четверг; дышал морозом
Рассвет; пришёл прощанья срок.
В огромном зале для прощаний —
Конвейер скорбных расписаний:
Даётся двадцать пять минут
На скорбь — потом другие ждут.
Распорядитель с постным ликом
Сверял регламент по часам;
Венки — с конвейера, и там,
На лентах — золотом безликим —
Слова, что выбиты подряд
Для всех: безадресный обряд.
IV
Очередь к гробу шла неспешно:
Кто плакал, кто листал смартфон;
Одна старушка безутешно
Крестилась, клала свой поклон;
Какой-то парень в «сторис» даже
Снимал прощанье: в репортаже
Его текущих новостей
Смерть шла в подборке средь вещей.
Алёша подошёл — и обмер:
Лицо — не Марк. Похож. Но нет
Того, кто был; так гаснет свет
В окне: дом цел — хозяин умер;
Так смотрит дом: в нём жил жилец —
И съехал. Насовсем. Конец.
V
Включили музыку — Шопена;
Гроб дрогнул и поехал вниз,
Ушёл за шторки, как за сцену,
Где ждёт последний бенефис.
Всё чисто и гигиенично,
Продумано и энергично:
Ни ям, ни глины, ни лопат —
Прогресс, технический уклад.
Смерть здесь упрятана, обшита
Пластом линолеумных плит,
Но сквозь линолеум сквозит
Она сильней, чем из гранита;
И чем стерильней антураж —
Тем чётче смертный наш тираж.
VI
Поминки сняли в ресторане
Неподалёку; общий стол,
Директор речь читал — заране
Написанную; тёк глагол
Про скорбь, про горькую потерю,
Про «ценный вклад»… Не лицемеря,
Он сам, наверно, верил в то,
Что говорил. Но всё — не то.
Прошло минут пятнадцать — снова
Гул разговоров: про ремонт,
Про ставки, пробки, про Пьемонт…
Всё было буднично, не ново.
Не осуждай их: так любой
Спасает бедный разум свой.
VII
А он сидел, и разговоры
Слились в жужжание одно;
Как будто мухи, эти хоры
Гудели глухо и темно.
Он видел Веру: в чёрной шали
Она держалась; лишь дрожали
Худые пальцы на столе,
Как ветки на пустой земле.
Дочь Марка — восемь лет — сидела
С планшетом в уголке, тиха:
Ей дали мультик — от греха,
Чтоб не спросила, не глядела
Туда, где сорок человек
Прощались с папой — и навек.
VIII
И вдруг — не мыслью, не словами,
А всем нутром, как в бок толчок,
Дошло то знанье, что веками
Мы прячем, — простенький урок:
Все, кто сидит сейчас за этим
Столом, — умрут. Никто на свете
Не избежит: и тот, кто пьёт,
И тот, кто счёт нам принесёт;
Официант, и он, и Вера,
И девочка, и я, и ты —
Никто не выйдет из черты:
Для всех одна и та же мера.
Вердикт составлен, дата есть —
Нам только цифры не прочесть.
IX
Мы родились — и в ту минуту
Подписан смертный приговор;
Дают отсрочку, как валюту, —
Кому — на век, кому — в упор, —
Но никого не миловали
За всю историю; едва ли
Найдётся хоть один беглец,
Кому не выпал сей конец.
Ни связи, ни счета, ни званья,
Ни личный врач, ни ЗОЖ, ни бег
Не отменили: имярек,
Твой срок хранится в предписанье.
Вопрос не в том, придёт ли, — нет:
Вопрос один — во сколько лет.
X
Он вышел на крыльцо. Смеркалось.
Шёл первый снег — не снег, крупа.
Народ спешил; и всем казалось,
Что эта вечная толпа
Бессмертна: каждый шёл с делами,
С пакетами и с новостями,
И каждый нёс — там, под пальто, —
Свой приговор. Не знал никто
Ни дат, ни сроков; в том — пощада:
Иначе б замер белый свет,
Никто бы не купил билет,
Не заводил ни сад, ни стадо…
На том неведенье одном
Стоит весь мир, весь этот дом.
XI
А через месяц — день рожденья
У Марка. Соцсеть, не скорбя,
Прислала всем уведомленье:
«Поздравьте Марка!» — теребя
Живых бездушным алгоритмом.
Страница Марка вечным ритмом
Жила, всплывала по утрам
В «воспоминаньях», по годам:
«Семь лет назад вы были вместе» —
Открылось фото: смех, в горах,
Вдвоём, обнявшись, на ветрах,
Живые оба… В этом жесте
Машины не было вины —
Но холод шёл вдоль всей спины.
XII
Вот наше новое бессмертье:
Аккаунт, ссылки, аватар;
Хранится в вечной круговерти
Твой смех, твой почерк, весь твой жар.
Но это — слепок, а не слово,
Не жизнь, а плёнка от былого,
Немые байты, потроха,
Цифирь, мерцанье, шелуха.
Того, кто жил, — не оцифруешь:
Он весь ушёл — куда? Бог весть;
Осталось то, что можно счесть, —
И, глядя в ленту, ясно чуешь:
Его здесь нет. Его здесь нет.
Лишь оттиск, отсвет, силуэт.
XIII
Работа приняла обратно:
Дедлайны, цифры, зум, аврал;
Но что-то сдвинулось невнятно
В нём — будто стержень выпадал.
Все цифры вдруг лишились смысла:
Кривая прибыли повисла
Над ним: очередной рекорд, —
А он глядел, как в натюрморт:
К чему копить, расти, стараться,
Когда в конце любой строки —
Одно и то же, вопреки
Всем цифрам, — некуда деваться:
Любой баланс сойдётся в ноль,
Какой ни выбери пароль.
XIV
Раз, разбирая стол рабочий,
Он в ящике нашёл на дне
Забытый диск — из жизни прочей,
Оставшейся на глубине.
Там — фото, видео, архивы,
Где все они юны и живы,
Где Марк хохочет в объектив,
Ещё ничто не отменив.
Он взял тот диск домой. Дорога
Была длинна; в окне такси
Мигал неон: «…неси…», «…паси…» —
Обрывки вывесок; тревога
Или надежда? — не понять…
Он сел раскопки начинать.
Глава третья. Пепел памяти
Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.
(Еккл. 1:11)
I
Он подключил тот диск, и папки
Раскрылись, как старинный дом,
Где всё вповалку, всё в охапке:
«Крым», «Выпускной», «Фотоальбом».
Он ткнул случайную — и хлынул
Июль, который в Лету сгинул:
Горячий пляж, палатка, дым,
Где мир был вечно молодым.
Вот Марк — на камеру дурачась,
Гитару держит, как весло,
Хохочет так, что всё светло
Вокруг; и жизнь, нигде не прячась,
Лучится из любого дня,
Полна бессмертного огня.
II
Вот фотография: общага,
Четвёртый курс, чужой диван,
Пельмени и в бутыли брага,
И тот — по кругу шёл — стакан.
Вот ночь: до хрипоты, до драки,
Спор о Пелевине; во мраке
Кухонный дым, всемирный спор:
О Боге, к слову, — до тех пор
Не разрешённый… Как ни странно,
В семнадцать думать о таком
Легко; а после — всё бегом,
И тот вопрос отброшен: рано,
Мол, жизнь длинна — договорим…
Ответ теперь — навеки с ним.
III
Нашлось и видео — с той пьянки
В честь их дипломов: тесный зал,
И голос Марка — без огранки,
Живой, смеющийся — сказал:
«За нас! Нам всё по силам, братцы!
Нам жить всегда, нам не расстаться:
И через тридцать лет, вот здесь,
Мы соберёмся все, как есть!»
Алёша дважды, трижды, снова
Крутил тот тост — который раз;
И голос жил — здесь и сейчас,
В нём не переменить ни слова…
Но стоит кнопку отпустить —
И некого уже спросить.
IV
Он раскопал архивы «аськи»,
Умершей много лет назад:
Там жили смайлики, как в сказке, —
Двухтысячных наивный чат.
Он голос собственный, но юный,
Читал, как чей-то: дерзкий, струнный;
Тот парень верил и любил,
Стихи — стихи! — тогда строчил.
Куда всё делось? Кто ответит,
В какой из дней, в каком году
Тот парень стёрся — на ходу
Сменённый… Кто юнца заметит
В плечистом дядьке в пиджаке,
С брелоком «Ауди» в руке?
V
Он зажил надвое отныне:
Днём — офис, цифры и дела,
А ночь — в архивной паутине
Другая молодость жила.
Есть в ностальгии хмель и сладость,
Она — украденная радость:
Глотнёшь — и вот тебе тепло,
И время будто не ушло.
Но с каждой ночью доза — больше,
А радости всё меньше в ней,
И по утрам — ещё тусклей
Обычный день, и ночи — дольше…
Он жил уже не здесь, а там,
По старым файлам и следам.
VI
И он решил: устрою встречу!
Вернуть, собрать, восстановить,
Исполнить Марков тост! — Замечу:
Так мёртвых тщатся оживить.
Он создал чат: «Ребята! Двадцать
Лет выпуску! Пора собраться —
И в память Марка. Ресторан
Я забронирую». Экран
Запрыгал откликами: «Супер!»,
«Го!», «Плюс!», «Даёшь!» — со всех сторон
Открытки, смайлики, трезвон
Восторгов; лишь в груди — как ступор —
Предчувствие, что всё не так
Пойдёт… Но он не понял знак.
VII
Собралось человек пятнадцать:
Зал, шарики, экран, банкет.
Сначала — крики, обниматься:
«Ну ты!», «А ты!», «Сто лет!», «Привет!»
Но через час, когда осела
Пыль возгласов, — похолодело:
Возникла пауза, как тень;
Потом — слова на каждый день:
Кто — про детей, кто — про работу,
Про дачи, скидки, отпуска;
Листали фото; и тоска
Лилась под общую зевоту.
Всё съедено; счёт пополам;
«Ну, надо чаще!» — по домам.
VIII
«А помнишь?» — вспыхивало; вспышка
Светила несколько секунд
И гасла, сипла, как одышка,
Ложилась пеплом в тот же грунт.
Им, собранным теперь, хотелось
Не встретиться — вернуться в целость
Тех лет; но собрались не те:
Другие люди — в тесноте
Сидели: взрослые, чужие,
С одним погостом позади,
А врозь — всё то, что впереди:
Пути отдельные, другие.
Воскресло ль прошлое? — Ничуть:
Мертвей лишь стало. Не вернуть.
IX
Он понял: фото — не оконце
В минувший день, не мост, не ход, —
Квитанция: «Вот ваше солнце —
Оно зашло в такой-то год».
Чем ярче помнишь — тем мертвее
Умершее, и тем больнее
Сличать «тогда» и «наши дни»:
Живой огонь — и головни.
Он думал: я живу, — листая
Былые дни; но жизни в том
Не больше, чем воды в сухом
Колодце; он, перебирая
Все эти файлы, вёл, точь-в-точь,
Учёт утрат — за ночью ночь.
X
Что память? Пепел. Пепел — точный:
Он повторяет форму дров,
Он даже тёплый — но непрочный,
И он — не дерево: готов
Рассыпаться от дуновенья.
Так прошлого твои мгновенья:
В них — контур, а не вещество,
Зола — и больше ничего.
Мы дуем в пепел на ладони,
Хотим раздуть огонь опять, —
Огня из пепла не поднять,
Хоть всё сожги в своей погоне.
Возврата нет. Из всех дорог
Открыта лишь одна — в итог.
XI
Однажды, в пять утра, устало
Он выделил архив — и мышь
Над «удалить» кружила; жало
Курсора замерло… Шалишь!
Стереть? Их лица, смех, их голос?
Убить вторично? Дыбом волос
Встаёт от этой простоты
Стирания и немоты.
Он крышку опустил, не тронув
Ни файла; лёг лицом во тьму
И понял: одному ему
Не вынести; без снов, без стонов
Лежал он до утра — пустой,
Как выключенный дом ночной.
XII
Вот и вторая дверь закрылась:
Успеха — первая; вослед —
Дверь памяти. За ней открылась
Не юность — тьма, сухой скелет
Минувшего. И тише, глуше
Стал дом внутри, темней и суше;
Он больше не открыл тот диск —
Он был теперь как обелиск
На полке: памятник, не пища,
Не хлеб, не дверь. А пустота —
Всё шире: за верстой верста,
Пустырь на месте пепелища…
Куда теперь? Назад — тщета,
Вперёд — всё та же чернота.
XIII
Читатель, оглянись: полмира
Живёт, уставясь в старину:
Ремейки, ретро, культ кумира
Из детства; вся страна в плену:
Плейлисты юности, каналы
«Как было раньше», сериалы
Про наши школьные года…
Весь мир глядит назад. Куда
Идти вперёд — не знает; в спину
Нам дышит время; мы в ответ
Натянем прошлое, как плед,
На голову — и ждём кончину.
Но плед из пепла не спасёт:
Сквозит. И время всё идёт.
XIV
Тем временем на бизнес-форум
Его отправили — доклад
Читать; он отбывал минором
Дежурный номер; сонный взгляд
Скользил по залу — и споткнулся
О взгляд; и словно бы проснулся:
В четвёртом ряду, у окна,
Сидела женщина. Она
Смеялась тихо — не для фото,
А просто; и её лица
Свет шёл — без грима, без резца, —
Как будто вспомнила кого-то.
Доклад забылся сам собой…
Но то — уже в главе другой.
Глава четвёртая. Анна
Крепка, как смерть, любовь.
(Песн. 8:6)
I
У кофе-поинта, в перерыве,
Столкнулись: «Ой». — «Я виноват».
Разговорились — о наплыве
Ораторов, — и наугад,
За словом слово — и, о чудо,
Проговорили — кто откуда,
Кто чем живёт, — забыв про зал
И график (он и опоздал).
Она звалась, конечно, Анной.
— Простите мне мой трафарет:
Но так и было, спору нет;
Жизнь любит рифмой постоянной
Играть. Он взял её контакт —
Простой, но судьбоносный акт.
II
Ей — тридцать восемь; за плечами
Развод — без драмы, но с рубцом;
Свой небольшой отдел; ночами
Читала — с кофе и котом.
В ней не было ни глянца позы,
Ни жажды нравиться, ни прозы
Той цепкой, что зовут «расчёт»;
Спокойно, как вода течёт,
Она умела то, что редко
Кто ныне может: не спешить,
Присутствовать и не судить
Людей. Жила, как дышит ветка:
Без плана, но в родстве с землёй,
С дождём, с котом, с самой собой.
III
Всё было медленно и просто:
Кино, прогулки вдоль реки,
Беседы — тихо, в меру роста
Доверья; вечером — звонки…
Однажды, в разговор до света,
Он ей открылся — сняв запреты:
Про Марка — и про час ночной,
Где пустота стеной сплошной.
Она молчала, не мешая,
Не перебив, не дав совет,
Не бросив бодрое «всё — бред»,
Лишь руку протянула, зная:
Порой присутствие — сильней
Всех слов, психологов, врачей.
IV
Она вошла в его пространство
Без штурма, тихо, без причуд:
Кот, плед, цветы — и постоянство
Вещей, что появились тут.
Его стерильный лофт стал домом:
Запахло кофе и знакомым
Теплом воскресных пирогов,
Домашних мелочей, шагов.
Колонка умная скучала:
Теперь и свет, и хлеб, и чай
Живой давался, невзначай,
Из рук; и лампа догорала
Не по команде — потому,
Что лишний свет — им ни к чему.
V
Они летели той весною
В Армению — на десять дней:
Хребты под снежной сединою,
Гранат, лаваш и свет камней,
Дороги горные, ущелья,
Вино, дудук — и без похмелья
Хмель воздуха; и на скале —
Монастырёк в рассветной мгле.
Она зашла — свечу поставить,
Платок накинув; а он ждал
Снаружи — и себя поймал
На чувстве странном: не заставить
Себя войти; не страх, не лень —
Неловкость, как чужая тень.
VI
Она вернулась посветлевшей,
Притихшей; он спросить хотел:
«О чём молилась?» — не посмевши,
Смолчал; вопрос осиротел.
А дальше — снова серпантины,
Севан, хачкары и долины,
И вечер, где, к плечу плечом,
Они молчали ни о чём
Под звёздным куполом безмолвным,
И он подумал: «Вот оно.
Вот счастье. Найдено. Дано.
Я — дома». Морем полнокровным
Казалась жизнь в тот горный час…
А пустота? — Ушла лишь с глаз.
VII
Вернулись; месяцы летели
В уюте, в буднях; но порой,
Когда они вдвоём сидели
За ужином, в тиши сквозной,
Ему казалось: кто-то третий
Сидит меж ними — не заметен,
Но ощутим: сидит и ждёт,
И угощенья не берёт.
То — пустота: она не скрылась,
Когда вошла любовь в тот дом, —
Отсела в угол, как фантом,
И выжидала, и — явилась
Опять: на тот же стул пустой,
Немой, всегдашней и простой.
VIII
Однажды ночью, в полвторого,
Он, пробудившись, наблюдал,
Как спит она; и вдруг — тревога:
Сквозь нежность холод пробежал:
Она умрёт. Вот эти руки,
Дыханье это, эти звуки —
Всё кончится; в какой-то год
И к ней вердикт её придёт.
Любовь не рушит приговора:
В ту камеру, где ждёшь конца,
Приводят второго жильца, —
За двух теперь дрожать; и скоро
Он понял: и любовь — не щит,
Раз смерть и сквозь неё глядит.
IX
Он стал цепляться — жадно, слепо:
Звонить по десять раз на дню,
Выспрашивать — до слёз, нелепо:
«Где ты?» — как будто на корню
Вот-вот подрубят всё. Не ревность —
В нём ныла вековая древность
Страха: остаться одному, —
Он к ней приковывал тюрьму
Свою. Он ждал — и ждал такого,
Чего не может дать никто
Из смертных: вечности; не то
Чтоб понимал, — он ждал Живого.
Так на тростинку ставят дом —
И удивляются потом.
X
Они ни разу не ругались —
Всё тише было с каждым днём;
Слова, как листья, осыпались,
И ужин — в звоне ножевом.
Таких вечерних тихих трещин
Не чинят; мир вещей и женщин
Умеет слышать наперёд
То, что мужчина не поймёт.
Она сказала осторожно
Одним из воскресений: «Нам
Поговорить бы по душам», —
И начала — легко, несложно,
Без слёз, без сцен, начистоту —
Сказала правду, как черту.
XI
«Ты ищешь не меня, Алёша.
Ты сквозь меня глядишь — туда,
Где что-то большее; и ноша
Твоя — не мне. Я не звезда,
Не маяк, не спасенье: люди
Друг друга не спасут; и, буде
Кто тонет, — тонущих спасти
Не может. Господи, прости.
Тебе не я нужна — другое:
То, что не кончится; а я
Кончаюсь, как и ты. Твоя
Тоска — она про то, большое,
Что люди Богом звали встарь.
А я — не Он; я — лишь фонарь».
XII
«Я ухожу — не от обиды,
А чтоб тебе не заслонять
То, что зовёт тебя; для вида
Не стоит вместе нам стоять.
Спасибо за тепло и горы,
За тишину и разговоры
До трёх; за то, что ты — живой
Под этой крепкою бронёй.
Ищи. Найдёшь — я буду рада,
Найдёшь — вспомянешь и меня», —
И вышла в свет земного дня,
С котом и пледом; и прохлада
Заполнила весь лофт — и вот
Он вновь один. Который год.
XIII
Так третья дверь — любви — закрылась,
Из трёх дверей — последней. Мгла
Сплошная в доме воцарилась:
Ни огонька и ни тепла.
Он пробовал вино и виски —
Тоска не тонет; к обелиску
Былого — он не подходил:
Он знал: там пепел, пыль могил.
Работа? Цифры онемели.
Друзья? Единственный — в золе
Давно; а прочие — в седле
Своём. Он жил — но еле-еле,
Как выключенный из сети
Прибор, что некуда нести.
XIV
И вновь — звонок. (Судьба стучится
Звонками в наши времена.)
Сосед их: «Мама ваша, мнится,
Сдаёт; всё чаще у окна
Сидит; в аптеку да в церквушку —
Весь выход; давеча подушку
Взбивал ей — так слаба рука;
Вы приезжайте-ка, пока…»
Он не расспрашивал; всё ясно;
Сказал: «Сегодня буду». Взял
Билет на первый же; не стал
Сверяться с графиком напрасным:
Квартал остался незакрыт.
Впервые. Пусть себе горит.
Глава пятая. Мать
Честна пред Господем смерть преподобных Его.
(Пс. 115:6)
I
Вагон качало; за окошком
Плыла ночная тишь полей,
Огни разъездов; понемножку
Вставала память детских дней.
Он поездом не ездил вечность —
Всё бизнес-классом; человечность
Дорожная — сосед, чаёк —
Забылась напрочь; в уголок
Он лбом прижался к стёклам стылым;
Колёса отбивали такт
Из детства — древний артефакт, —
И он бежал по сонным жилам,
Как встарь; и, как мальчишка, вдруг
Уснул под этот мерный стук.
II
Вокзальчик — тот же, с той же будкой;
Такси — вернее, «частный» дед
На «Ладе» старенькой; за шуткой
Дедовской — двадцать прошлых лет.
Пять улиц; клёны; палисады;
Собаки брешут за оградой;
Хрущёвки, рынок, монумент,
Застывший в прошлом, как цемент.
И — дом. Тот самый: печь, крылечко,
Герань в окне, дровяник, сад,
Скворечник — сорок лет назад
Прибитый им с отцом; и свечкой
Горело мамино окно:
Она не спит — ждала давно.
III
Она открыла — и сначала
Он не узнал её: мала,
Суха, как стебелёк; и стала
Совсем прозрачной; но текла
Из глаз — такая тишь, безбрежность,
Что вся тоска, вся безнадежность
Всех дум — вдруг отступила прочь,
Как от рассвета — злая ночь.
«Приехал, Лёшенька. Голодный?» —
И к печке, к щам — «да я сама», —
Хоть встала через силу; тьма
Легла за окнами; холодной
Ночь оставалась; на столе
Дымились щи в родном тепле.
IV
Про хворь она сказала просто,
Меж делом, за вторым чайком:
«Со мной всё ясно; до погоста
Дойду сама, своим шажком.
Врачи хотели резать — поздно,
Да и зачем? Живу не слёзно;
Хочу я дома: печка, лад,
В углу — икон знакомый ряд».
Он вскинулся: «Москва! Светила!
Есть деньги, клиники! Возьмём
Второе мненье! Курс! Приём!» —
Она его ладонь накрыла:
«Сядь, Лёшенька. Побудь со мной.
Ты дома. Вот и всё, родной».
V
В контору бросил: «Удалёнка,
Семейные дела», — и вот
Экран горит в той комнатёнке,
Где детство спит который год:
Над зумом — вымпел пионерский,
Модель ракеты, глобус детский,
И на обоях — блеклый мяч;
Он вёл переговоры вскачь
Меж кашей и мытьём тарелок:
Учился стряпать — на воде
Овсянку, супчик; и нигде,
Ни в лучшей из великих сделок,
Не знал он гордости такой,
Как слыша: «Вкусно, дорогой».
VI
Её же день был строг и мерен:
Чуть свет — молитва, шёпот, тишь;
Псалтирь потом; порядок верен
Полвека был — тут не мудришь.
Верёвочка узлов — те чётки —
Всегда в руке; движенья кротки,
Спокойны; к вечеру — опять
Лампадка, шёпот — и в кровать.
Ни жалоб, ни хулы, ни пени;
За всё — «спасибо»: за отвар,
За день, за дождь, за самовар,
«За сына», — и в её терпенье
Был не надлом, а тишина
Такая, что поёт она.
VII
Он всё сильней дивился: рядом
Стоял вплотную тот отвес,
Который он не смел и взглядом
Задеть; она же — без чудес,
Без транса, без самовнушенья,
Без мантр, без поз и без леченья —
Глядела прямо в тот проём,
Где он терялся целиком.
О Боге с ним — молчок; ни разу
Не позвала с собой в собор,
Не завела про душу спор, —
Спросила раз — одну лишь фразу:
«Ты спишь ли по ночам, сынок?» —
Вот весь её святой урок.
VIII
Зато — про жизнь: как жили с папой,
Как тот чинил, бывало, всё,
Как Лёшка-первоклашка лапой
Кота таскал; про то, про сё;
Про сад, про зимы молодые,
Про клуб, про танцы; про святые
Простые вещи: свет, родню,
Про первую свою весну;
Про смерть отца — теперь без боли:
«Отмучился; я не одна
Была с ним до конца; сполна
Мы пожили; чего же боле?
Дождусь — увидимся», — светло
Сказала, глядя сквозь стекло.
IX
Однажды ночью, за водою
Он встал — и замер у дверей:
Из спальни маминой — волною,
Ровней дыханья, но живей,
Шёл шёпот — тихий, непрерывный,
Как дождь по крыше — переливный;
Слова сливались в ручеёк,
Но он расслышать всё же смог:
Молитва имени; простая:
«Помилуй», «Иисусе», — нить,
Которой время можно сшить
С безвременьем; она, святая,
Струилась в тёмном доме; он
Стоял в дверях, заворожён.
X
Он слушал долго — час, быть может, —
Босой, продрогший, не дыша;
И слой, которым был обложен
Внутри очаг, — и, чуть шурша,
Дал трещину. Не вера — зависть,
Святая зависть: эта завязь…
Покоя — где взросла? и чем
Жива? а он-то нищ — совсем.
У мамы — восемь классов школы,
А у него — диплом, ума
Палата, стаж, — а закрома
Души его — пусты и голы.
Так кто из них двоих — богат?
Он знал ответ — и был не рад.
XI
К Покрову сделалось ей хуже:
Вставала реже, ела чуть;
Мороз крепчал, дни стали у́же,
Стелился первый снег на путь.
Пришёл священник — по-соседски,
Отец Василий: просто, детски
Улыбчив, в стареньком пальто,
Так, словно рядом жил лет сто.
Причастие; молитв негромкость;
Свеча в изголовье; потом
Он осенил её крестом,
Сказал: «Готова», — тихость, скромность;
Попил чайку — и был таков:
Ждут пятеро ещё домов.
XII
Она ушла под воскресенье,
Во сне, на утренней заре, —
Но здесь не обрывалось пенье, —
Кончалось, как в монастыре
Кончается вечерня: стройно,
В свой час, в свой лад, легко, спокойно.
Он чай понёс к восьми; она
Лежала на боку — со сна
Не встала; нет: ушла; на лике
Дрожала лёгкая, вот-вот
Улыбка вспыхнет; без забот
Лицо — как в отражённом блике:
Отсвет того, что там, в конце,
Увидела, — на всём лице.
XIII
Отпели в храмике старинном,
Где век крестили полсела;
Свеча к свече — теплом единым,
Гореньем; скорбь — но не зола.
Старушки пели «Со святыми
Упокой…» — и слова простые
Не тяготили, а несли,
Как воды — лодку, от земли.
Здесь смерть была не сбой программы,
Не мусор, спрятанный в трубу, —
А переход; и про судьбу
Здесь знали то, что знали храмы
Уж двадцать веков: смерти нет,
Есть дверь — и есть за нею свет.
XIV
Зарыли рядом с мужем, в глине;
Крест деревянный; тишь; снежок.
Поминки — дома; о кручине
Не выли: «Пожила свой срок,
Дай Бог любому», — тихо, здраво;
В словах — ни страха, ни отравы.
Соседи разошлись к пяти;
Он вымыл пол. Куда идти?
Дом опустел — но не как прежде
Пустела за его спиной
Московская тюрьма: покой
Стоял здесь тёплый; и в надежде
Какой-то — на столе Псалтирь
Лежала — дверь в иную ширь.
Глава шестая. Имя
Вскую прискорбна еси, душе моя? и вскую смущаеши мя? Уповай на Бога.
(Пс. 41:6)
I
Он объяснил себе: бумаги,
Дом, документы, — потому
Остался; но не из отваги —
Он просто не хотел во тьму
Московскую; здесь тьма — другая:
Не давит — дышит, обнимая;
Здесь тихо так, что слышно, как
Идут часы и дремлет мрак.
Он спал две ночи как сражённый —
Усталость горя; а теперь,
На третью ночь — знакомый зверь:
Бессонница; и, пробуждённый,
Он сел в кровати: за стеной
Часы вели свой счёт ночной.
II
Он глянул на экран: четыре.
Тот самый час. Но здесь, в глуши,
Нет гула города; и в мире —
Ни звука, ни одной души;
Нет ни снотворного, ни виски,
Ни лент, ни чатов, — по-английски
Не выйти из ночи; она
Стоит — от пола до окна.
Заглушки кончились; осталась
Лишь ночь — и он лицом к лицу
С вопросом, что не по плечу;
И пустота к нему прижалась
Вплотную — как за все года
Не прижималась никогда.
III
Он вышел в кухню, чиркнул светом,
Поставил чайник; сел; кругом
Дышала ночь; и за буфетом
Стучали ходики; потом
Взгляд сам собой упал на книгу:
Псалтирь; и, повинуясь мигу,
Он взял её — прочесть, уснуть:
В бессонницу обычный путь.
Разбухший том — в закладках, в лентах,
Сухой цветок между страниц,
Пометки — тысячи крупиц
Карандаша — в живых фрагментах;
Том был не книгой — был жильём:
Полвека мама жила в нём.
IV
Язык встал дыбом: «иже», «паки»,
«Воззвах», «вонми» — глухая вязь;
Слова — как старые собаки:
Рычат, чужого сторонясь.
Он спотыкался, злился: «Мутно!
Зачем не по-людски? Как трудно!
Хоть перевод бы!» — думал он
И зло листал; со всех сторон
Слова стояли, не пуская,
Как лес; он был уже готов
Закрыть; но вдруг — из тьмы веков —
Строка — как молния сквозная —
Ударила в упор, в него:
«Скажи ми…» — больше ничего.
V
«Скажи ми, Господи, кончину
Мою, и число дней моих…» —
Как будто кто-то в сердцевину
Его глядел — из уст чужих.
Он перечёл — раз пять, наверно:
Слова ложились достоверно
В его бессонницу, как ключ
В замок; вопрос был жгуч, колюч:
Три тысячи годов, — а строчка
Про эту ночь, про этот стол,
Про то, как он к вопросу шёл, —
Про смертный страх — без проволочки
Названный вслух — самим царём.
Он был не одинок. Вдвоём.
VI
Он стал читать уже иначе:
Не текст — а голос; и стена
Слов расступилась; обозначу:
Здесь тайна главная одна:
Псалмы — не мысли о Высоком,
Не богословье строгим оком,
Не спор о том, есть Бог иль нет, —
А речь, летящая в ответ
Кому-то. Каждый стих — не «мненье»,
А зов: «Ты — рядом, я — к Тебе»;
Не «о» — а «к»; и в той мольбе —
Вся разница; в одно мгновенье
Он понял, чем она жила:
Она не «верила» — звала́.
VII
И дальше — как о нём, до дрожи:
Бессонница, тоска, вражда,
Страх смерти, и мольба, и: «Боже,
Что дние яко сень…» — куда
Ни глянь — он сам; и всюду — мамы
Пометки, даты — годы, шрамы:
Год смерти папы — там, где «зла
Не убоюся», — сень легла;
Год армии его — зарубкой,
Где «Живый в помощи», — о том
Молилась, чтоб вернулся в дом
Сынок; в страницах — незабудкой
Цветок засушенный лежал —
Тех лет; и он его не смял.
VIII
И тут его прожгло: все годы,
Пока он жил — бежал, взлетал, —
Здесь, у лампадки, все невзгоды
Его — в молитву кто-то клал:
Все сделки, страхи, перелёты,
Гордыни, паники, заботы —
Всё было здесь занесено
В ходатайство — давным-давно.
Он думал: «Всё я сам, я — сила», —
А жизнь его, все «сам» да «сам»,
Держалась здесь, по вечерам,
В ладонях той, что жизнь носила
Его — как в чреве; вот ответ,
Кем был храним он столько лет.
IX
Так вот откуда тишь во взгляде
И то бесстрашье пред концом:
Не нрав, не стойкость на параде, —
Плод жизни, прожитой с Отцом:
Полвека каждодневной встречи,
Полвека тихой, кроткой речи
К Тому, Кто рядом, — вот руда
Её покоя; вот вода,
Что напоила ту пустыню,
Что жжёт его; и он, чудак,
Искал всю жизнь — не там, не так:
В вещах, в других, — а тут — святыня
Ждала — в родительском дому,
Всю жизнь готовая к нему.
X
И он попробовал. Неловко,
Сгорая со стыда, как вор,
Как будто кто-то видит, — робко
Он в темноту сказал, в простор:
«О Господи…» — осёкся: кто же
Он — чтобы звать? На что похоже?
Прожил без Бога сорок пять —
И вдруг — просить? И вдруг — взывать?
Но вспомнил мамино дыханье —
Тот ровный шёпот в тишине —
И повторил, как в глубине
Подслушанное, то воззванье:
«Помилуй мя», — сказал во тьме,
И что-то дрогнуло в зиме.
XI
И снова, и ещё: «Помилуй…
О Иисусе…» — как поклон,
Сперва — вполголоса, вполсилы,
Потом — ровнее, как сквозь сон, —
И Имя в сердце прорастало;
Дыханье с Именем совпало,
Как шаг и пульс; и — ни огней,
Ни голосов из-за дверей:
Случилось тише: изменилась
Сама природа тишины:
Из ямы, из глухой стены
Она в присутствие сгустилась.
Впервые не был пуст покой,
И страх разжал кулак сухой.
XII
Он вспомнил строчку и, робея,
Прочёл: «Из глубины воззвах
К Тебе…» — и горло, холодея,
Сдавило; хлынуло в глазах
Впервой за двадцать лет, — мужчины
Не плачут, да? — но без кручины:
То шла не слабость, не беда —
Шла талая, весной, вода.
Ответа не было — в привычном
Понятье: голос, знак, огонь;
Но кто-то тёплую ладонь
Клал на затылок; безграничным
Покоем полнился тот дом,
Где он сидел — вдвоём. Вдвоём.
XIII
Когда он поднял взгляд — светало.
В окне вставал знакомый двор:
Сарай, рябина — всё стояло,
Как и вчера; но с этих пор
Всё стало — перед Кем-то: птица,
Забор, дымок — как очевидцы —
Стояли; каждый лист и ком
Стал обращённым — стал лицом.
Мир не переменился: то же
Крыльцо, поленья, тот же снег, —
Но изменился человек;
И всё отныне стало Божье, —
Верней: всё было так всегда, —
Он просто не смотрел туда.
XIV
Не жди, читатель, поученья:
Я сам — из тех же горожан,
И это всё — не сочиненье:
Во мне такой же был изъян,
Та же дыра, и те же ночи;
И я, как он. Скажу короче:
Всё, что прочли вы, — не сюжет,
А чей-то пройденный хребет.
И той же ночью, той же самой,
Я сам, над книгою склонён,
Шептал — и был мне отворён
Тот вход, что сберегался мамой…
Пишу как брат — не как пиит —
Тому, кто в эту ночь не спит.
Эпилог. Свеча
Светильник ногама моима закон Твой, и свет стезям моим.
(Пс. 118:105)
I
Год миновал. Всё та же башня,
Стеклянная, — и тот же вид:
Отчёты, планы; день вчерашний
На завтрашний похож; горит
Всё тот же монитор; всё те же
Дедлайны, зумы; и не реже
Звонки, командировки, — весь
Наружный мир остался здесь.
Он не ушёл в монахи, в горы,
Не бросил дел, не сжёг мосты,
Не поменял свои черты,
Не перенял «святые» взоры, —
Взгляни снаружи — тот же, да?
Но то — снаружи, господа.
II
Подъём всё тот же, в шесть пятнадцать,
Но прежде зума и письма
Он с Книгой сядет повидаться:
Из маминой — два-три псалма.
Та самая — в закладках, в лентах —
Живёт на тумбочке; в моментах
Пустых — в метро, в очередях,
И в лифте, в пробке, — на путях
Дневных — теперь внутри, негромко,
Идёт молитва — Имя, вздох,
В пять слов; и в них — не пыль эпох,
А нить — в любых его потёмках;
Она — как в комнате свеча:
Не видно с улицы луча.
III
Он проповедей не читает,
Коллег с собой не тащит, нет;
Постов «духовных» не бывает
В его аккаунтах; секрет
Хранится глубже: в воскресенье
Чуть свет он едет — в отдаленье,
В окраинный простой приход,
Где бабушки, где хор поёт
Нестройно, где никто не знает
Ни должности его, ни сумм;
И там смолкает шумный ум,
И сердце тихо подпевает
Тому, что пели до него
Сто поколений — для Него.
IV
Соцсеть, как прежде, аккуратно
Приносит «памятные дни»:
«Вы с Марком, десять лет обратно», —
Всё фото те же: смех, огни.
Но он теперь не пролистает
В тоске, — он тихо начинает
Молитву: «Упокой, Господь…» —
И память обретает плоть:
Впервые памяти — есть дело:
Не пепел ворошить в горсти,
А имя пред Огнём нести;
И что-то в прошлом потеплело.
Он Анне написал: «Нашёл.
Спасибо». — Смайл в ответ пришёл.
V
А приговор? Не отменялся:
Всё в силе: дата, срок; идёт
Отсчёт, как шёл; он не пытался
Забыть о том, — наоборот:
Он помнит смерть — но нет в ней жала:
Она из стенки дверью стала,
Не мрак, не каменный тупик, —
Порог; и он к нему привык.
Та камера, тюрьма глухая,
Где он сидел без счёта лет, —
Цела; но страха больше нет:
Свобода в ней теперь другая:
Дверь камеры отворена́
Изнутри — где была стена.
VI
Кто б ни был ты, о мой читатель, —
Друг, недруг, — я хочу сейчас
Расстаться добрым, как приятель,
И пожелать тебе не раз
Того, что нам желать не в моде:
Бессонной ночи! — да, в исходе
Которой — тишина и стол,
И Книга, — чтоб и ты прочёл
Ту самую строку ночную,
Что скажет: «Это — про тебя»,
И, всё до камушка дробя,
Пробьёт в стене твоей сквозную
Дверь — ту, что заперта поднесь
Лишь тем, что ты не знал: дверь есть.
VII
Ночь. Башня. Тот же вид на город:
Внизу — огни, поток, метель.
Он у окна; всё тот же холод
Стекла; всё та же цитадель
Из стали, стёкол и бетона, —
Но в ней, невидимо, бездонно,
Горит свеча — одна из тех,
Что не видны, — но держат всех.
И если вдруг, как встарь, в четыре,
Он вновь проснётся, — в тишине
Уже не пусто; в глубине
Дыханья — Имя; шире, шире
Свет прибывает; в нём — ответ:
«Аз есмь. Не бойся». Смерти нет.
Конец