«Услышав такое неприятное слово Говинды, пастушки, омрачённые, с разбитым намерением, впали в неодолимую тревогу. Опустив лица от горя, [с] высыхающими от вздохов губами, [алыми], как плод бимбы, чертя ногою по земле, стирая слезами, принявшими [чёрную] краску, кункум на груди, стояли, отирая [их], с тяжким бременем скорби, молча. Кришне — милейшему, говорящему словно бы немилое, — они, у которых ради него отвращены все желания, отерев глаза, повреждённые плачем, сказали нечто голосом, прерывающимся от волнения, — любящие: „Не подобает тебе, о вездесущий, говорить так жестоко; оставив все предметы, [пришли] к подножию твоих стоп преданные — почти же [нас], о неуступчивый, не оставляй нас, как бог, изначальный Пуруша, почитает жаждущих освобождения. Что следование мужу, детям и друзьям есть для женщин своя дхарма — так сказано тобою, знатоком дхармы; пусть будет так — [но] это [относится] к тебе, владыке, стоящему на месте наставления: ты и есть милейший телоносящим, родич и самость. Ведь искусные питают любовь к тебе — к своей самости, к вечно милому; что [толку] в мужьях, сыновьях и прочих, дающих муку? Потому смилуйся над нами, высший владыка, не пресекай надежду, давно на тебя возложенную, о лотосоокий. Ум легко похищен тобою — тот, что входил в домашние [дела], и руки — в домашнюю работу; ноги не двигаются ни на шаг от подножия твоих стоп; как же пойдём во Врадж и что станем делать? Окропи, милый, нас потоком нектара твоих уст — [угаси] огонь в сердце, рождённый смехом, взглядом и сладкой песнью; если же нет — мы, чьи тела поглощены огнём, рождённым разлукою, созерцанием пойдём путём твоих стоп, о друг“».