भगवंस् तक्षकादिभ्यो मृत्युभ्यो न बिभेम्य् अहम्
प्रविष्टो ब्रह्म निर्वाणम् अभयं दर्शितं त्वया
अनुजानीहि मां ब्रह्मन् वाचं यच्छाम्य् अधोक्षजे
मुक्त-कामाशयं चेतः प्रवेश्य विसृजाम्य् असून्
अज्ञानं च निरस्तं मे ज्ञान-विज्ञान-निष्ठया
भवता दर्शितं क्षेमं परं भगवतः पदम्
इत्य् उक्तस् तम् अनुज्ञाप्य भगवान् बादरायणिः
जगाम भिक्षुभिः साकं नर-देवेन पूजितः
परीक्षिद् अपि राजर्षिर् आत्मन्य् आत्मानम् आत्मना
समाधाय परं दध्याव् अस्पन्दासुर् यथा तरुः
प्राक्-कूले बर्हिष्य् आसीनो गङ्गा-कूल उदङ्-मुखः
ब्रह्म-भूतो महा-योगी निःसङ्गश् छिन्न-संशयः
bhagavaṃs takṣakādibhyo mṛtyubhyo na bibhemy aham
praviṣṭo brahma nirvāṇam abhayaṃ darśitaṃ tvayā
anujānīhi māṃ brahman vācaṃ yacchāmy adhokṣaje
mukta-kāmāśayaṃ cetaḥ praveśya visṛjāmy asūn
ajñānaṃ ca nirastaṃ me jñāna-vijñāna-niṣṭhayā
bhavatā darśitaṃ kṣemaṃ paraṃ bhagavataḥ padam
ity uktas tam anujñāpya bhagavān bādarāyaṇiḥ
jagāma bhikṣubhiḥ sākaṃ nara-devena pūjitaḥ
parīkṣid api rājarṣir ātmany ātmānam ātmanā
samādhāya paraṃ dadhyāv aspandāsur yathā taruḥ
prāk-kūle barhiṣy āsīno gaṅgā-kūla udaṅ-mukhaḥ
brahma-bhūto mahā-yogī niḥsaṅgaś chinna-saṃśayaḥ
«О владыка, я не боюсь смертей — Такшаки и прочих: я вошёл в Брахман, в угасание, в бесстрашное, показанное тобою. Позволь мне, о брахман: я удерживаю речь ради Адхокшаджи, и, введя в него ум, чьё вместилище свободно от желаний, отпускаю дыхания. И неведение моё устранено стоянием в знании и различении; тобою показано благо — высшая обитель Бхагавана». Так упрошенный, дав ему позволение, владычный сын Бадараяны ушёл вместе с нищенствующими, почтённый богом среди людей. И Парикшит, царь-провидец, вложив себя в себя собою, созерцал Высшее, недвижимый дыханием, как дерево, — сидя на подстилке остриями к востоку, на берегу Ганги, лицом к северу, став Брахманом: великий йогин, несвязанный, с рассечённым сомнением.
c8413492d854 · publicado 16 ago 2026, 18:00:00 UTC
Disponible enRUPasa de verso en verso con
Такшакадибхьо мритьюбхьо на бибхеми — «не боюсь смертей — Такшаки и прочих». Слово «смерть» поставлено во множественном числе, и змей отнесён к разряду, а не к отдельному случаю. Страх снят не с одного противника, а с целого рода их, — иначе назавтра нашёлся бы следующий.
Вачам ячхами — «удерживаю речь». Порядок ухода назван по шагам: сперва речь, затем ум, затем дыхания. Оставлено первым то, чем человек крепче всего держится за мир, — не имущество и не тело. Уход начат с самого цепкого, и потому дальнейшее даётся легко.
Мукта-кама-ашаям четах — «ум, чьё вместилище свободно от желаний». Уточнение существенное: не «ум без мыслей», а ум, у которого опустошён «ашая» — склад, где желания лежат нетронутыми и ждут случая. Очищено хранилище, а не поверхность, и потому в сосредоточении нечему всплыть.
Джняна-виджняна-ништхая — «стоянием в знании и различении». Не «изучением» и не «размышлением», а «ништха» — стоянием, устойчивостью. Знание тут не количество сведений, а место, на котором стоят. Неведение снято не объёмом узнанного, а тем, что удалось устоять.
Атмани атманам атмана самадхая — «вложив себя в себя собою». Та самая тройная формула, которую учитель дал в предыдущей главе, теперь стоит в описании поступка. Между наставлением и исполнением не осталось зазора. Наставление повторено не словами, а действием.
Аспанда-асур ятха тарух — «недвижимый дыханием, как дерево». Сравнение с виду грубое и по сути точное: дерево не удерживает неподвижность, оно ею живёт. И рядом — «прак-куле бархиши», трава остриями к востоку, лицом к северу: обряд соблюдён до мелочи. Обрядовая точность сохранена там, где обряд уже ничего не добавляет.