मर्त्यो यदा त्यक्त-समस्त-कर्मा निवेदितात्मा विचिकीर्षितो मे
तदामृतत्वं प्रतिपद्यमानो मयात्म-भूयाय च कल्पते वै
स एवम् आदर्शित-योग-मार्गस् तदोत्तमःश्लोक-वचो निशम्य
बद्धाञ्जलिः प्रीत्य्-उपरुद्ध-कण्ठो न किञ्चिद् ऊचे ऽश्रु-परिप्लुताक्षः
विष्टभ्य चित्तं प्रणयावघूर्णं धैर्येण राजन् बहु-मन्यमानः
कृताञ्जलिः प्राह यदु-प्रवीरं शीर्ष्णा स्पृशंस् तच्-चरणारविन्दम्
विद्रावितो मोह-महान्धकारो य आश्रितो मे तव सन्निधानात्
विभावसोः किं नु समीप-गस्य शीतं तमो भीः प्रभवन्त्य् अजाद्य
प्रत्यर्पितो मे भवतानुकम्पिना भृत्याय विज्ञान-मयः प्रदीपः
हित्वा कृत-ज्ञस् तव पाद-मूलं को ऽन्यं समीयाच् छरणं त्वदीयम्
वृक्णश् च मे सु-दृढः स्नेह-पाशो दाशार्ह-वृष्ण्य्-अन्धक-सात्वतेषु
प्रसारितः सृष्टि-विवृद्धये त्वया स्व-मायया ह्य् आत्म-सुबोध-हेतिना
नमो ऽस्तु ते महा-योगिन् प्रपन्नम् अनुशाधि माम्
यथा त्वच्-चरणाम्भोजे रतिः स्याद् अनपायिनी
martyo yadā tyakta-samasta-karmā niveditātmā vicikīrṣito me
tadāmṛtatvaṃ pratipadyamāno mayātma-bhūyāya ca kalpate vai
sa evam ādarśita-yoga-mārgas tadottamaḥśloka-vaco niśamya
baddhāñjaliḥ prīty-uparuddha-kaṇṭho na kiñcid ūce 'śru-pariplutākṣaḥ
viṣṭabhya cittaṃ praṇayāvaghūrṇaṃ dhairyeṇa rājan bahu-manyamānaḥ
kṛtāñjaliḥ prāha yadu-pravīraṃ śīrṣṇā spṛśaṃs tac-caraṇāravindam
vidrāvito moha-mahāndhakāro ya āśrito me tava sannidhānāt
vibhāvasoḥ kiṃ nu samīpa-gasya śītaṃ tamo bhīḥ prabhavanty ajādya
pratyarpito me bhavatānukampinā bhṛtyāya vijñāna-mayaḥ pradīpaḥ
hitvā kṛta-jñas tava pāda-mūlaṃ ko 'nyaṃ samīyāc charaṇaṃ tvadīyam
vṛkṇaś ca me su-dṛḍhaḥ sneha-pāśo dāśārha-vṛṣṇy-andhaka-sātvateṣu
prasāritaḥ sṛṣṭi-vivṛddhaye tvayā sva-māyayā hy ātma-subodha-hetinā
namo 'stu te mahā-yogin prapannam anuśādhi mām
yathā tvac-caraṇāmbhoje ratiḥ syād anapāyinī
«Когда смертный, оставивший все деяния, вручивший себя, желанный мною, — тогда, обретая бессмертие, он годится и на то, чтобы стать со мною одного бытия». Он, кому так был показан путь йоги, услышав тогда слово Уттамашлоки, со сложенными ладонями, с горлом, стеснённым от любви, ничего не сказал, с глазами, залитыми слезами. Удержав стойкостью сознание, кружащееся от нежности, о царь, весьма почитая его, со сложенными ладонями сказал он герою Яду, касаясь головою его лотосных стоп: «Рассеян великий непроглядный мрак морока, который был у меня, — от твоей близости; что же для приблизившегося к огню — холод, тьма и страх, о нерождённый и прочее? Мне, слуге, возвращён тобою, милостивым, светильник, состоящий из различения; кто, зная сделанное, оставив подножие твоих стоп, пойдёт к иному прибежищу, чем твоё? И рассечена у меня весьма крепкая петля привязанности к Дашархам, Вришни, Андхакам и Сатватам, — петля, протянутая тобою ради разрастания творения, твоею майей, — рассечена орудием знания о себе. Поклон тебе, о великий йогин; предавшегося наставь меня, чтобы была у меня неотступная радость в твоих лотосных стопах».
82ebf457cfa4 · опубликовано 16 авг. 2026 г., 08:00:00 UTC
Доступно наRUЛистайте стихи клавишами
Мая атма-бхуяя ча кальпате — «годится, чтобы стать со мною одного бытия». Условия перечислены три: оставил все деяния, вручил себя и — самое неожиданное — «вичикиршитах ме», желанный Ему. Последнее не зависит от человека, и оттого весь итог всей беседы поставлен не на достижение, а на встречное расположение.
Ашру-париплута-акшах — «с глазами, залитыми слезами». Ответ Уддхавы на всё наставление описан отсутствием ответа: «на кинчид уче», ничего не сказал. Горло стеснено, ладони сложены, глаза залиты. Итогом одиннадцати глав разбора оказалось молчание — и оно поставлено прежде всякой благодарственной речи.
Видравито моха-маха-андхакарах — «рассеян великий непроглядный мрак морока». Первое, что он говорит, обретя голос, — о причине: «тава саннидханат», от твоей близости. Не от разбора и не от доводов. И довод приведён простейший: у подошедшего к огню не бывает ни холода, ни тьмы, ни страха. Три беды уходят от одного присутствия, и потому длинный путь свёлся к близости.
Пратьярпито ме прадипах — «возвращён мне светильник». Глагол выбран с приставкой «прати», обратно: не дан, а возвращён — то есть он был и раньше, да затерялся. Себя Уддхава называет «бхритьяя», слугою. Знание описано как имущество, найденное и отданное хозяину, и потому благодарность его выражена не восторгом, а вопросом, куда ему теперь идти.
Врикнаш ча снеха-пашах — «рассечена петля привязанности». Названы четыре рода — Дашархи, Вришни, Андхаки, Сатваты, — то есть вся его родня. И тут же сказано, кем эта петля была протянута: Им же самим, «сришти-вивриддхае», ради разрастания творения. Кто вязал, тот и разрезал, и орудием названо «атма-субодха-хети», знание о себе.
Ратих сьяд анапайини — «радость да будет неотступная». Последняя просьба Уддхавы не о знании и не об освобождении, которое ему уже обещано. Он просит «рати» — привязанности, и притом «анапайини», неотходящей. Освободившись от одной привязи, он просит другую — и в этом единственном обороте вся разница между отречением и бхакти.