यस्य वीरस्य वीर्येण मुक्ता जतुगृहाद् वयम् ॥
अन्येभ्यश् चैव पापेभ्यो निहतश् च पुरोचनः ॥
यस्य वीर्यं समाश्रित्य वसुपूर्णां वसुंधराम् ॥
इमां मन्यामहे प्राप्तां निहत्य धृतराष्ट्रजान् ॥
तस्य व्यवसितस् त्यागो बुद्धिम् आस्थाय कां त्वया ॥
कच्चिन् न दुःखैर् बुद्धिस् ते विप्लुता गतचेतसः ॥
yasya vīrasya vīryeṇa muktā jatugṛhād vayam ||
anyebhyaś caiva pāpebhyo nihataś ca purocanaḥ ||
yasya vīryaṃ samāśritya vasupūrṇāṃ vasuṃdharām ||
imāṃ manyāmahe prāptāṃ nihatya dhṛtarāṣṭrajān ||
tasya vyavasitas tyāgo buddhim āsthāya kāṃ tvayā ||
kaccin na duḥkhair buddhis te viplutā gatacetasaḥ ||
«Доблестью какого героя мы избавлены от смоляного дома и иных бедствий, и убит Пурочана; на чью доблесть опираясь, мы мним эту землю, полную богатств, уже обретённою — по сражении сынов Дхритараштры? Опершись на какое разумение, ты решила отдать его? Не помутилось ли горестями твоё разумение, не лишилась ли ты рассудка?»
387c8fbf0449 · опубликовано 12 июл. 2026 г., 17:09:57 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Здесь тревога Юдхиштхиры доходит до опасения за рассудок матери. Знаменательно, что он не находит иного объяснения её решению, кроме как помрачение горем: настолько немыслимо ему отдать Бхиму. В этом — мера его любви: он скорее заподозрит смятение в мудрой матери, чем поверит, что она по разуму обрекает сына. Знаменательно, что упрёк этот, по-видимости резкий, рождён страхом потерять, а не дерзостью к матери. Так писание являет накал любящего сердца пред мнимою утратой; и тем убедительнее прозвучит ответ Кунти, открывающий, что её решение — не безумие горя, а плод твёрдого знания.