आज्ञापितं माम् अशने रुदन्तं सह बन्धुभिः ॥
ददर्श ब्राह्मणः कश् चिन् मन्त्रसिद्धो महाबलः ॥
परिपृच्छ्य स मां पूर्वं परिक्लेशं पुरस्य च ॥
अब्रवीद् ब्राह्मणश्रेष्ठ आश्वास्य प्रहसन्न् इव ॥
प्रापयिष्याम्य् अहं तस्मै इदम् अन्नं दुरात्मने ॥
मन्निमित्तं भयं चापि न कार्यम् इति वीर्यवान् ॥
ājñāpitaṃ mām aśane rudantaṃ saha bandhubhiḥ ||
dadarśa brāhmaṇaḥ kaś cin mantrasiddho mahābalaḥ ||
paripṛcchya sa māṃ pūrvaṃ parikleśaṃ purasya ca ||
abravīd brāhmaṇaśreṣṭha āśvāsya prahasann iva ||
prāpayiṣyāmy ahaṃ tasmai idam annaṃ durātmane ||
mannimittaṃ bhayaṃ cāpi na kāryam iti vīryavān ||
Брахман сказал: «Меня, понуждаемого идти с пищею, рыдавшего с роднёю, увидел некий брахман, утверждённый в мантрах, многосильный. Расспросив меня сперва о бедствии — и моём, и города, — тот лучший из брахманов, ободрив меня, словно улыбаясь, сказал: „Я доставлю эту снедь тому злодею, и из-за меня страха питать не должно“».
3d45d2f8dab5 · опубликовано 12 июл. 2026 г., 17:19:51 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Здесь брахман возвещает правду, не выдавая имён. Знаменательно его искусство: он рассказывает всё, как было, но называет избавителя лишь «неким мантра-сиддха-брахманом» — не ложь, а сокрытие; правдивость соблюдена, тайна сбережена. Верность не требует лжи: можно сказать истину, не разглашая того, что должно хранить. Знаменательно и то, что в памяти его запечатлелась доброта спасителя — как тот «ободрил, словно улыбаясь»: милость дороже самого избавления. Так писание являет, что благодарный хранит и тайну, и память о ласке благодетеля; и рассказ брахмана чтит Бхиму, не обнажая его.