तां तीक्ष्ण-चित्ताम् अतिवाम-चेष्टितां वीक्ष्यान्तरा कोष-परिच्छदासिवत्
वर-स्त्रियं तत्-प्रभया च धर्षिते निरीक्ष्यमाणे जननी ह्य् अतिष्ठताम्
तस्मिन् स्तनं दुर्जर-वीर्यम् उल्बणं
घोराङ्कम् आदाय शिशोर् ददाव् अथ
गाढं कराभ्यां भगवान् प्रपीड्य तत्-
प्राणैः समं रोष-समन्वितो ऽपिबत्
सा मुञ्च मुञ्चालम् इति प्रभाषिणी निष्पीड्यमानाखिल-जीव-मर्मणि
विवृत्य नेत्रे चरणौ भुजौ मुहुः प्रस्विन्न-गात्रा क्षिपती रुरोद ह
तस्याः स्वनेनातिगभीर-रंहसा साद्रिर् मही द्यौश् च चचाल स-ग्रहा
रसा दिशश् च प्रतिनेदिरे जनाः पेतुः क्षितौ वज्र-निपात-शङ्कया
निशा-चरीत्थं व्यथित-स्तना व्यसुर्
व्यादाय केशांश् चरणौ भुजाव् अपि
प्रसार्य गोष्ठे निज-रूपम् आस्थिता
वज्राहतो वृत्र इवापतन् नृप
पतमानो ऽपि तद्-देहस् त्रि-गव्यूत्य्-अन्तर-द्रुमान्
चूर्णयाम् आस राजेन्द्र महद् आसीत् तद् अद्भुतम्
tāṃ tīkṣṇa-cittām ativāma-ceṣṭitāṃ vīkṣyāntarā koṣa-paricchadāsivat
vara-striyaṃ tat-prabhayā ca dharṣite nirīkṣyamāṇe jananī hy atiṣṭhatām
tasmin stanaṃ durjara-vīryam ulbaṇaṃ
ghorāṅkam ādāya śiśor dadāv atha
gāḍhaṃ karābhyāṃ bhagavān prapīḍya tat-
prāṇaiḥ samaṃ roṣa-samanvito 'pibat
sā muñca muñcālam iti prabhāṣiṇī niṣpīḍyamānākhila-jīva-marmaṇi
vivṛtya netre caraṇau bhujau muhuḥ prasvinna-gātrā kṣipatī ruroda ha
tasyāḥ svanenātigabhīra-raṃhasā sādrir mahī dyauś ca cacāla sa-grahā
rasā diśaś ca pratinedire janāḥ petuḥ kṣitau vajra-nipāta-śaṅkayā
niśā-carītthaṃ vyathita-stanā vyasur
vyādāya keśāṃś caraṇau bhujāv api
prasārya goṣṭhe nija-rūpam āsthitā
vajrāhato vṛtra ivāpatan nṛpa
patamāno 'pi tad-dehas tri-gavyūty-antara-drumān
cūrṇayām āsa rājendra mahad āsīt tad adbhutam
«Видя её, жестокую умом, с крайне ласковыми повадками — как меч в ножнах и покрове, — прекрасную женщину, и, подавленные её блеском, обе матери стояли, глядя. Взяв младенца на страшные колени, она дала [ему] грудь с непереносимо сильным, жутким [ядом]; крепко сжав обеими руками, Владыка, исполненный гнева, выпил её вместе с жизненными силами. Она, вопя „Пусти, пусти, довольно!“, сдавливаемая во всех жизненных средоточиях, выпучив глаза, беспрестанно вскидывая ноги и руки, вся в поту, зарыдала. От её крика, крайне глубокого и стремительного, дрогнула земля с горами и небо с планетами; отозвались нижние миры и стороны света; люди попадали наземь, думая, что рушится молния. Ночная бродяга, так измученная в груди, бездыханная, разметав волосы, ноги и руки, раскинув [их] на пастбище, приняв свой облик, пала — как Вритра, поражённый молнией, о царь. И, падая, то тело деревья на три гавьюти вокруг измололо в прах, о владыка царей; велико было то чудо».
2e09771031ce · published Aug 15, 2026, 4:00:00 PM UTC
Available inRUPage between verses with
Коша-париччхада-аси-ват — «как меч в ножнах и покрове». Ножны и поверх них чехол: два слоя обмана — приветливость и красота. Оружие внутри названо прямо.
Джанани хи атиштхатам — «обе матери стояли». Яшода и Рохини не вмешались: их удержал не страх, а блеск. Смотреть — всё, на что они оказались способны.
Тат-пранаих самам апибат — «выпил её вместе с жизненными силами». Он не выплюнул яд и не отвернулся — выпил всё до конца, и жизнь вместе с молоком. Убийство совершено кормлением.
Мунча мунча алам — «пусти, пусти, довольно!». Пришедшая кормить просит отпустить грудь. Три слова, в которых вся перемена ролей.
Ваджра-ахатах вритрах ива — «как Вритра, поражённый молнией». Сравнение выбрано с врагом Индры: паденье громадное и с грохотом. И тут же добавлено о трёх гавьюти поваленного леса — чтобы стал ясен рост.