Молчание благих здесь иное, чем прежде: тогда они молчали от страха пред неправдою, ныне немотствуют от стыда пред поруганным, которого не защитили. Это безмолвие — суд их собственной совести, безмолвное признание вины. И всё же их тайное благопожелание не искупает несказанного слова в час нужды: добрая мысль, не ставшая делом и заступничеством, остаётся бессильною. Стих учит, что стыд за несовершённое добро есть начало совести, но ещё не её исполнение; что благие намерения, не дерзнувшие на голос в час неправды, осуждают самих благих; и что молчаливое сочувствие, опоздавшее к защите, — горький памятник упущенного долга.