Глава о том, откуда взялся первый настоящий царь — и заодно о том, откуда взялись пашня, сёла и торговля.
Вена родился дурным «от самого рождения»: он внук Смерти по матери, и пурана называет это прямо — не всё в человеке нажито им самим. Взойдя на царство, он повелел: не приносить жертв, не возливать, не подавать. Заметьте третий запрет: милостыню он запретил заодно с обрядом, потому что и то и другое — отдавание, а ему невыносимо, что что-то уходит из рук.
Довод его не глуп: в теле царя пребывают все боги, значит, чтить надо меня. Он спутал вместилище с содержимым. Мудрецы отвечают одной строкой: весь этот мир есть плод возлияний, — ты запрещаешь не обряд, а то, чем мир держится. И убивают его травинками куши, очищенными мантрами, — «убитого уже прежде» собственной хулой.
Тут же они видят, что вышло: повсюду пыль. В безвластии бедствующие начали отнимать чужое; и те, кого спросили, отвечают спокойно, потому что сами уже воры. Дурной царь плох, но безвластие хуже.
Из бедра убитого выходит вся его скверна — в виде человека, которому говорят «сядь» (нишида), отчего он и зовётся Нишадой. Он не грех, а вынос греха: тело очистилось через него. А из правой руки выходит Притху — сияющий, с луком и панцирем, павшими с неба. И первое, что делает этот сын, — вытаскивает отца из ада: ад зовётся пут, сын — путра, «спасающий от пута».
Имя царя выведено из чувства подданных: раджа — от корня «радовать». Отец их не расположил, а этот расположил; у Вены была должность, но не было имени.
Самое замечательное место главы — с певцами. Сута и Магадха отказываются петь: царю день от роду, дел нет, славить не за что. Мудрецы отвечают: пойте о том, что он ещё сделает. И царь, услышав хвалу за несовершённое, решает: каким меня описали — таким я и стану. Лесть обратилась в задание, а перечень достоинств — в перечень обязанностей, вплоть до самой трудной: в суде быть равным к врагу и к другу.
Потом приходит голод: злаки не погибли, а поглощены самою землёю — при безвластии сеять было незачем. Царь с луком гонится за Землёю через все миры, и даже Брахма-лока её не укрывает. Она ссылается на грех убийства женщины, он — на закон защиты многих; она спрашивает, на чём же тогда будут стоять его люди, — и он отвечает, что будет держать их сам. Тогда она сдаётся — и говорит слова, стоящие целой главы: верным способом начатые предприятия удаются все.
Условия её деловые: дай телёнка (корова доится от любви к нему, а не от нажима) и сделай меня ровною (иначе молоко стечёт). Царь концом лука сдвигает горы — и на выровненной земле впервые появляются сёла и города, посевы, скотоводство, пахота и торговые пути: «начиная с сына Вены — всё это и возникло».
Телёнком поставлен первый человек, Сваямбхува Ману; доит царь в собственную руку. А потом приходят доить все — боги, горы, деревья, предки, — и у каждого свой телёнок и свой сосуд: одна корова, а молоко у всех разное.
Убийство царя описано двумя подробностями, и обе замечательны.
Первая: оружие. Его убивают травинками. Стебли куши, которые расстилают на месте обряда, — и они, «очищенные мантрами», становятся смертельны. У мудрецов нет ни мечей, ни войска; у них есть трава и слова.
Вторая, и она важнее: «убитого уже прежде». Сказано прямо — они убили того, кто был мёртв ещё до удара, и умер он от собственной хулы.
Это снимает с них вид палачей. Не они прервали жизнь; они убрали то, что уже не жило. Царь перестал быть царём в ту минуту, когда произнёс свой указ, — а тело досидело на троне по инерции.
И довод их назван без всякого богословия: «не годен быть владыкою земли». Не «нечестивец», не «богохульник» — не годен. Речь о должности и о непригодности к ней.