«А Канса, услышав о переломе лука и об избиении стражей и своего войска и о величайшей забаве Говинды и Рамы, долго бодрствующий, испуганный, злоумный, дурные знамения многие видел — и во сне, и наяву, — служащие вестниками смерти: невидение собственной головы, хотя отражение и есть, и раздвоение светил, хотя второго [светила] и нет; видение дыры в [собственной] тени, неслышание звука [собственного] дыхания, видение золота на деревьях, невидение собственных следов; во сне — объятие с умершими, езда на осле, поедание яда, как бы шёл один, в венке из налада, умащённый маслом, нагой; и другие такого же рода — во сне и наяву — видя, устрашённый смертью, он не обрёл сна от думы. Когда ночь прошла, о Кауравья, и солнце поднялось из вод, Канса велел устроить великий праздник борцовской игры. Мужи почтили [обрядом] арену, и ударили в трубы и литавры, и помосты были украшены венками, стягами, тканями и арками; на них горожане и сельские, во главе с брахманами и кшатриями, расселись, как кому удобно, и цари, которым устроены сиденья. Канса, окружённый советниками, воссел на царском помосте, стоящий посреди окрестных владык — с истерзанным сердцем. Когда играли трубы, а сверх [них] — борцовские такты, борцы, хорошо украшенные, спесивые, вместе с наставниками уселись: Чанура, Муштика, Кута, Шала и Тошала — они заняли места, возбуждённые прелестною музыкой. Пастухи во главе с пастухом Нандою, созванные царём Бходжей, поднеся дары, они вошли на один помост».