«„О Брахмане, именуемом Нараяною, высшей Самости, изволите сказать нам [его] утверждение — ведь вы наилучшие знатоки Брахмана“. „Причина пребывания, возникновения и растворения этого [мира], сам беспричинный, — то, что сущее во сне, бодрствовании и глубоком сне, и вне [них]; чем оживлённые, действуют тело, чувства, дыхания и сердца, — то знай высшим, о владыка людей. В это не входит ум, ни речь, ни глаз, ни самость, ни дыхания и чувства — как в огонь его же языки [пламени]; и слово, отрицая [себя] как разъяснителя, говорит о том, что коренится в самости, изречённом [как] предмет, — без чего не будет и самого отрицания. Саттва, раджас, тамас — троякое единое вначале; сутра, махат, «я» — так называют живого; в облике знания, действия, предмета и плода — многосильный Брахман же сияет; сущее и несущее, и то, что за обоими. Самость не рождалась, не умрёт, не возрастает она и не убывает — знающая [все] времена у изменчивых; повсюду, всегда неубывающая, [она] — одно лишь восприятие; как дыхание [различают] силою чувств — [так и оно] различено, [хоть и] сущее. В яйцах, в зародышевых оболочках, в деревьях, в неразличимых [существах] дыхание ведь бежит за живым — там и там; когда сонм чувств осел и «я» уснуло, — [то], что стоит на вершине, без вместилища; оттого у нас [и есть] воспоминание о том. Когда исканием стоп лотосопупого, обильною преданностью, [человек] сдует скверны сознания, рождённые гунами и деяниями, в нём, вполне очищенном, воспринимается истина самости — воочию, как у незапятнанных очей свет солнца“».