त्वय्य् उद्धवाश्रयति यस् त्रि-विधो विकारो
मायान्तरापतति नाद्य्-अपवर्गयोर् यत्
जन्मादयो ऽस्य यद् अमी तव तस्य किं स्युर्
आद्य्-अन्तयोर् यद् असतो ऽस्ति तद् एव मध्ये
ज्ञानं विशुद्धं विपुलं यथैतद् वैराग्य-विज्ञान-युतं पुराणम्
आख्याहि विश्वेश्वर विश्व-मूर्ते त्वद्-भक्ति-योगं च महद्-विमृग्यम्
ताप-त्रयेणाभिहतस्य घोरे सन्तप्यमानस्य भवाध्वनीश
पश्यामि नान्यच् छरणं तवाङ्घ्रि- द्वन्द्वातपत्राद् अमृताभिवर्षात्
दष्टं जनं सम्पतितं बिले ऽस्मिन् कालाहिना क्षुद्र-सुखोरु-तर्षम्
समुद्धरैनं कृपयापवर्ग्यैर् वचोभिर् आसिञ्च महानुभाव
tvayy uddhavāśrayati yas tri-vidho vikāro
māyāntarāpatati nādy-apavargayor yat
janmādayo 'sya yad amī tava tasya kiṃ syur
ādy-antayor yad asato 'sti tad eva madhye
jñānaṃ viśuddhaṃ vipulaṃ yathaitad vairāgya-vijñāna-yutaṃ purāṇam
ākhyāhi viśveśvara viśva-mūrte tvad-bhakti-yogaṃ ca mahad-vimṛgyam
tāpa-trayeṇābhihatasya ghore santapyamānasya bhavādhvanīśa
paśyāmi nānyac charaṇaṃ tavāṅghri- dvandvātapatrād amṛtābhivarṣāt
daṣṭaṃ janaṃ sampatitaṃ bile 'smin kālāhinā kṣudra-sukhoru-tarṣam
samuddharainaṃ kṛpayāpavargyair vacobhir āsiñca mahānubhāva
«В тебе, Уддхава, находит опору то трёхвидное изменение — майя, вторгающаяся в середину: её нет ни в начале, ни в исходе. Если у него, тела, эти рождения и прочее, то как им быть у тебя? Ибо чего нет в начале и в конце, то лишь таково же и в середине». Уддхава сказал: «Это знание — чистое, обширное, древнее, соединённое с бесстрастием и различением, — изъясни, о владыка вселенной, чей облик — вселенная, и бхакти-йогу к тебе, взыскуемую великими. Для меня, поражённого тройною мукой и палимого на страшной дороге бытия, о владыка, не вижу я иного прибежища, кроме зонта двух твоих стоп, изливающего бессмертие. Человека, упавшего в эту нору и ужаленного змеем времени, с великою жаждою мелких радостей, — вызволи его милостью, окропи словами, ведущими к освобождению, о великомощный».
9904870635c1 · publicado 16 ago 2026, 7:00:00 UTC
Disponible enRUPasa de verso en verso con
Ади-антайор яд асатах — «чего нет в начале и в конце». Довод, знакомый по санкхье, приведён в самой краткой форме: у вещи есть три поры — начало, середина, конец; в двух из них её нет, значит, и в третьей она не та, чем кажется. Средина взята в клещи двумя пустотами — и рождение, старость и смерть, названные «трёхвидным изменением», отнесены к телу, а не к слушателю.
Тапа-траена абхихатасья — «поражённого тройною мукой». Уддхава отвечает не возражением, а признанием: довод понят, а жжёт по-прежнему. Три муки — от себя, от других существ, от богов и стихий. Слово «сантапьяманасья», палимого, продолжает образ дороги. Между пониманием и облегчением стоит расстояние, и вся просьба вырастает из этого зазора.
Ангхри-двандва-атапатрат — «кроме зонта двух твоих стоп». Образ выбран под жалобу: раз человек палим, ему нужен не совет, а тень. Зонт назван «амрита-абхиварша», изливающим бессмертие, — то есть он не только заслоняет, но и льёт сверху. Просьба сформулирована не о знании, а о крове, хотя просит он именно наставления.
Биле асмин — «в эту нору». Мир назван ямою, куда упали, а не дорогой, по которой идут. И упавший не просто лежит — он ужален. Два образа сложены: падение и укус, причём кусает «кала-ахи», змей времени. Беда описана как двойная, и потому одного вытаскивания мало — нужно ещё и противоядие.
Кшудра-сукха-уру-таршам — «с великою жаждою мелких радостей». Точность в противопоставлении: жажда великая, а предмет её мелкий. Именно это несоответствие и держит ужаленного на дне ямы — он не рвётся наверх, потому что занят малым. Названа не слабость, а перепутанность меры, и это то же наблюдение, каким кончилась восемнадцатая глава про подвиг ради ничтожного желания.
Апаваргьяир вачобхих асинча — «окропи словами, ведущими к освобождению». Глагол взят из обихода лечения и полива: «асинча», окропи. Слово поставлено в один ряд с водой и с ливнем бессмертия из предыдущего стиха. Наставление просят не как объяснение, а как жидкость на ожог — и оттого длинный словарь понятий, которым кончится глава, читается как средство, а не как учёность.