После девяти глав об авадхуте наставление начинается с прямо противоположного — с варны, ашрама и обычая рода; противоречия нет, потому что отменено не занятие, а расчёт на выручку от него. Приглядываться велено к другим: чужая жизнь служит зеркалом, ибо в ней видно то, что в своей заслонено надеждой. Сон и мечта поставлены рядом как непроизвольное и нарочное, а бесплодным назван не предмет, а привычка видеть врозь. Деяния разделены не на дурные и хорошие, а по направлению; обряд не назван скверным — у него отобрана власть понуждать. Различение ям и ниям дано удобное на деле: воздержание не зависит от обстоятельств, исполнение зависит; наставник описан тремя признаками, и ни один не о звании. Огонь в полене служит дважды: сперва показывает разделённость, затем видимость слияния — одно сравнение вместо двух объяснений. Круговорот назван не телом, а привязью к телу, знание — секирой, и устранение мысли о вещности идёт ступенями, без обещания внезапного прозрения. Наставник и ученик — две палочки для добывания огня: знание не передаётся из рук в руки, а рождается на стыке, и одной стороны для него мало; а мудрость, спалив топливо, утихает и сама. Возражение разобрано приёмом уступки: взято допущение противника и доведено до его же вывода — спор о вечности душ не отменяет часов, из которых собрана жизнь. Замечено, что несамостоятелен не только делатель, но и вкушающий, и потому награда посередине теряет хозяина; отрицается не переживание, а его присвоение. Знатоку счастья сделана уступка и тут же задан вопрос о смерти: осуждённому по дороге на казнь предлагают угощение. Небеса описаны без насмешки — жертвователь получил ровно то, что оплатил, и колесница его сложена из вещества собственной заслуги; полная исполнимость желаний отнимает не свободу, а внимание, и падение описано без кары: кончилось оплаченное время. Вторая дорога начата не с пороков, а с общения, и разошлись они в одном слове — «по уставу» и «без устава». Долголетие не меняет положения, оно только отодвигает срок; цепочка от неравенства гун до страха начинается не с греха, а с перекоса, и владыка страшен не сам по себе, а тому, кто не властен над собою. Шесть имён причины названы именами одного. Завершается глава вопросом Уддхавы, поставленным на две стороны сразу и опущенным до самого будничного — как такой человек ест, лежит, сидит и ходит.
Гунешу вартамано апи — «хотя пребывает в гунах». Вопрос поставлен точно на месте затруднения: только что было сказано, что гуны творят, а джива вкушает, и что цепь тянется от неравенства гун до страха. Уддхава спрашивает не о выходе из гун, а о положении внутри них. Уйти некуда — гуны названы рождёнными телом, и потому спрашивается о том, как в них не увязнуть.
Бадхьяте ва катхам — «или как связывается?» Вопрос задан на две стороны сразу, и это не риторика. Если положение одинаково — пребывают в гунах оба, — то различие должно быть в чём-то, чего снаружи не видно. Спрошено об одном и том же человеке дважды, и ответ придётся давать не о поступке, а о том, что стоит за ним.
Каир ва джнаета лакшанаих — «по каким признакам его узнают?» После вопроса о сути идёт вопрос о приметах — как отличить освобождённого, глядя со стороны. Слово «лакшана» значит опознавательный знак, по которому вещь называют. Уддхаву занимает не только устройство дела, но и можно ли вообще увидеть разницу глазами — вопрос, на который в главе одиннадцатой ответ будет двойственным.
Ким бхунджита ута висриджет — «что ест или извергает?» Перечень нарочито будничный: еда, испражнение, лежание, сидение, ходьба — пять самых простых состояний тела. После разговора о парардхах и о смешении гун вопрос спускается к тому, что видно во дворе. Мера подлинности взята низкая и потому надёжная: если разница есть, она должна быть заметна в том, как человек садится.
Прашна-видам вара — «о лучший из знатоков вопросов». Обращение выбрано необычное: не «знаток ответов», а знаток вопросов. Похвала относится к умению разобрать спрошенное — увидеть, о чём на самом деле спрашивают. Уддхава просит не сведений, а разбора собственного затруднения, и потому называет вещи своими именами в следующей же строке.
Ме бхрамах — «моё смятение». Затруднение названо честно и без прикрас: «нитья-баддха» и «нитья-мукта», вечно связанный и вечно свободный, — а он «эка эва», один и тот же. Уддхава не выбирает между двумя учениями и не просит опровергнуть одно из них. Он указывает на то, что оба сказаны об одном лице, и этим ставит вопрос так, что ответ должен объяснить обе стороны разом — чем глава одиннадцатая и займётся.