«Стоящего на перевёрнутой ступе, вволю дающего обезьяне свежее масло, бывшее в подвесе, с глазами, озирающимися по-воровски, — увидев сына, она подошла сзади тихонько. Завидев её с поднятым прутом, поспешно спрыгнув оттуда, Он убежал, будто в испуге; пастушка побежала следом — за Тем, кого не достиг ум йогинов, подвигом направленный, способный проникать [всюду]. Бегущая следом мать, чей шаг отягощён грузом широких колышущихся бёдер, тонкостанная, от бега — с распустившимся узлом волос, за которою следовали осыпавшиеся цветы, — схватила [Его]: провинившегося, громко плачущего, растирающего своею ручкою глаза с чёрной сурьмою, глядящего снизу вверх, со взором, потрясённым страхом, — взяв за руку, она стала пугать и грозить. Отбросив прут, поняв, что сын испуган, любящая младенца, она задумала связать его верёвкою — не знающая Его силы. У кого нет ни внутреннего, ни внешнего, ни прежнего, ни последующего, кто есть и прежде, и после, и вне, и внутри мира, и кто есть [самый] мир, — Его, непроявленного, со смертным обликом, Адхокшаджу, сочтя сыном, пастушка привязала верёвкою к ступе — как обыкновенного».