Шримад-Бхагаватам

Первая глава десятой песни. Поют о Нём не жаждущие, а уже напившиеся; повествование названо снадобьем от круговорота — и тут же сказано, что снадобье сладко. Единственное исключение сказано резко: отвернуться может лишь тот, кто уже кого-то убивает. Океан войск, где Бхишма был китом, переступили, как лужицу в следе телячьего копытца. Слушатель не поддакивает, а возражает: убить брата матери — не то дело, какое подобает Богу; и среди высоких вопросов стоит совсем житейский, потому что времени осталось семь дней. Заслуга разделена натрое — на говорящего, спросившего и слушающих. Беда пришла не в облике врага, а в облике власти: дайтьи надели царские венцы как маску, а земля явилась в виде коровы, которую доят все. Ответ не увидели, а услышали, и услышал его один; жалоба опоздала — о беде знали прежде, чем о ней пришли просить, и бремя названо не тяжестью, а лихорадкой. Первое действие Камсы в этой книге — он правит колесницей на свадьбе сестры; всё готовилось как счастливое начало, и голос застаёт его с вожжами в руках. Довод Васудевы бьёт в основание страха: смерть не приходит извне, она ровесница тела; переход из тела в тело показан походкой и гусеницей, не отпускающей былинку, пока не ухватилась за новую; а из всей проповеди к выгоде злодея обращена одна строка — вредящему страшно от других. Расчёт спасающего с двойным дном: он прямо надеется, что отдавать не придётся, и непостижимость судьбы работает у него доводом надежды. Лицо — лотос, внутри — ожог. Удерживало его потом не милосердие, а невозможность солгать; ребёнка вернули со смехом, но обещанию не поверили с самого начала. И убийство идёт не как случай, а как заведённый порядок: в каждом младенце ищут Того, кто не рождается.

Перечень открывается именами тех, кто будет убит: список врагов составлен заранее, как список дел. Сила гонителя не своя — за ним стоит тесть; часть родни бежала по щелям, часть осталась прислуживать. Седьмой назван «умножающим и радость, и скорбь» — радость, что зачат, скорбь, что убьют. Первое распоряжение отдано не оружию и не богам, а Его собственной силе обольщения, и всё, что дальше будет казаться случайностью, устроено этим приказом. Ответ на вопрос из первой главы: перемены тела не будет, зародыш перенесут живым; и три имени выведены не из величия, а из происшествий. Величайшее чудо со стороны выглядит как выкидыш. Зачатие описано не телесно, а через ум отца; она несёт Его, как восток несёт ещё не взошедший месяц, и оба сравнения — о скрытом, а не об отсутствующем. Гонитель узнаёт не по вести, а по перемене в лице сестры, и, говоря о чреве, выбирает слово «пещера» — то самое, каким зовут сердце. Довод у него не нравственный, а расчётный: убийство губит славу, удачу и жизнь; и точнейшее слово о себе — «живой мертвец» — он произносит, не узнавая собственного лица. Итог главы неожиданный: непрерывная ненависть даёт то же, чего добиваются сосредоточением, — он видит Его во всём. Слово «истина» повторено в одном стихе восемь раз; загадка о первом древе укладывает всё мироздание в считалку от одного до десяти; ошибка описана не как выдумка, а как застилание. Ладья сколочена прежними и брошена на берегу для следующих; сорвались не с середины пути, а с конца — оттого что разум не очищен, потому что нет чувства; препятствия становятся дорогою. Признано противоречие и не сглажено: имя и облик неопределимы — и всё же обряд обращается к имени и облику. А единственное объяснение, какое нашлось у мудрейших, сопровождено вздохом: причины нет, есть забава.

В двух словах поставлены рядом «нерождённый» и «рождение» — рассказ не сглаживает противоречия, а подчёркивает его на первой же строке. Первый знак — вернувшийся огонь в очагах брахманов; и ни вести, ни знамения не было — просто отлегло на сердце. Тучи гремят вполголоса, будто боясь разбудить. Час выбран самый тёмный, и тут же сравнение с полною луною; отец в кандалах раздаёт десять тысяч коров, и дар, совершённый умом, засчитан как совершённый; страх ушёл не от чуда, а от узнавания. Ключевое слово молитвы — «как бы»: Он и не вошёл, и не остался снаружи; «внутри» и «снаружи» имеют смысл только при наличии оболочки. Богословие обрывается страхом: посреди рассуждения отец вспоминает, что за дверью, — первый разговор с новорождённым кончается словами «он сейчас придёт». Мать бежит за защитою к своему только что рождённому ребёнку; все определения отрицательные, и вдруг одно домашнее: светильник. Смерть названа змеем, от которого бегут по всем мирам, а спасение измерено спокойным сном. Первая просьба матери к Богу — чтобы Он перестал выглядеть Богом: ей нужен сын, которого можно спрятать; и то, что вселенная поместилась в её чреве, она называет не чудом, а передразниванием. В ответ — рассказ о двух прежних рождениях: подвиг состоял в том, чтобы не уходить от погоды, просьба была составлена неточно — просили «подобного Мне», а подобного не нашлось; и облик показан лишь затем, что под видом младенца знание о Нём не приходит. Просьбу исполняют тотчас: дальше будет обыкновенный ребёнок — самое необыкновенное, что есть в этой книге. Стражи не убиты и не обмануты — у них отнята сама работа восприятия; двери не выломаны, а разошлись, как расходится темнота; даже гроза приглушена. Река дала дорогу — и разница с мостом через океан подчёркнута молча. А последняя подробность самая житейская: мать так измучилась, что не поняла, кого родила.

Тот же довод, каким в девятой песни отговаривался Джьямагха, — «это твоя невестка» — здесь пробуют выкупить жизнь. Царь бежит убивать младенца как погорелец из дома: не одевшись, не собрав волос, спотыкаясь. Сестра не называет его убийцею — он для неё лишь орудие, посланное судьбою; и просьба построена как торг, потому что иначе с ним не говорят. Своекорыстие названо силой, работающей как заступ: приязнь не забыта, а выкорчевана. Замена показана наглядно — он схватил младенца, а в небе стоит вооружённая богиня; и последнее её слово не проклятие, а просьба за других. Смиренным назван тот, кто минуту назад бил дитя о камень: перемена мгновенна и полна, и оттого недолговечна. В покаянии он повторяет о себе то, что во второй главе говорил об отвлечённом злодее, — и всё же сваливает вину на голос с неба. Оковы сняты не из раскаяния, а по расчёту, и книга не разделяет побуждений. Прощения он просит, называя несчастным себя, — довод бесстыдный, и он срабатывает. Разгадка всей ночи произнесена отцом убитых: убивает не человек — убивают состояния, а кто видит раздельно, тот приписывает дело лицу; и ответ его назван беспримесным — ни упрёка, ни лести. Совет министров рассказчик оценивает прежде, чем привести: речи блестящие по складу и глупые по существу. Похвала выстроена наоборот — достоинство царя в том, кого он не убивает, — и произносится ровно перед тем, как предложить резню; насмешка над «любящим тайное» попадает в цель, сама того не зная. Богословие врагов безупречно: они верно называют, чем всё держится, и потому бьют точно — но довод о запущенной болезни приложен не туда, а довод о неудержанных чувствах говорит против говорящих. Решение принимает не он, а петля времени.

Первое, что делает пастух, — зовёт брахманов и справляет положенное: ни знамений, ни расспросов, обычный порядок, как у всех. Богатство Враджа меряется не золотом, а стадом; и посреди праздника вставлена трезвая строка — восемью способами очищаются вещи, себя ими не очистишь. Празднуют и коровы тоже: их мажут той же смесью, что новорождённого. Услышав о чужом ребёнке, женщины первым делом наряжаются сами, и о спешке сказано лишь следом на дороге — цветы, осыпавшиеся с кос. Благословение младенцу составлено наоборот: не «живи долго», а «долго храни нас», — просят защиты у новорождённого, сами того не понимая; и посреди песни о рождённом стоит слово «Нерождённый». Праздник кончается потасовкой маслом: так впервые описан Врадж — местом, где не жалеют молока. Две цели названы в одной строке и не смешаны: раздают и Богу, и за сына, — обычная человеческая смесь, и книга её не поправляет. Разбогател Врадж не от прибыли, а от присутствия. Отец уезжает, оставив стражу: предчувствия нет, есть распорядительность, — а едет он к тому, кто губит младенцев. Встреча описана не «как с другом», а как труп, в который вернулась жизнь; спрашивают о лесе, о воде и траве, а думают всё время о детях; друзья сравнены с плавником, разносимым течением; и отец вынужден говорить о собственном сыне как о чужом, а о втором не может спросить вовсе. Три цели объявлены бессмысленными в одиночку. Соболезнует убитым тот, кто не знает, кого держит у себя дома; утешение построено на двойном смысле слова «незримое»; а свидание обрывается не прощанием, а предостережением — и Врадж уезжает домой под то, что уже подступает к нему.

Ответ на вопрос, отчего беда вообще возможна, дан прежде беды: не там страшно, где есть ведьма, а там, где не звучит имя. Женщины не ошиблись в главном — она и вправду пришла к Нему; ошиблись только в том, зачем. Он не спрятался, а притушился, как огонь под золой, и закрыл глаза сам: игра начинается с притворного сна. Знаменитое сравнение вывернуто наизнанку — здесь змею приняли за верёвку, и ошибка не в страхе, а в беспечности. Ножны и поверх них чехол: два слоя обмана. Обе матери не вмешались — их удержал не страх, а блеск. Он не выплюнул яд и не отвернулся: выпил всё до конца, и жизнь вместе с молоком, — убийство совершено кормлением; а пришедшая кормить просит отпустить грудь. Тело описано через хозяйственные вещи — дышло, плотина, колодец, отмель, — и точнее всего: чрево как высохший пруд, место, откуда ушла вода. Рядом с описанием ужаса — ребёнок, играющий на трупе, и вся глава держится на этом соседстве. Оберег совершается всем, что даёт корова, и ничем более; сперва на себя, потом на ребёнка; снизу вверх по телу, потом по сторонам света, потом по занятиям дня — играет, спит, идёт, сидит, ест. Итог длинного перечня прост: их пугает не оберег, а имя. А кончается всё обыкновенным кормлением и сном. Отец объясняет спасение заслугами другого — о самом ребёнке ему не приходит в голову. Дым от сжигаемой людоедки пахнет благовонием; правило выведено из наихудшего случая: если так с убийцею, то что с любящими; и мерилом поставлены не подвижники, а те, кто кормит Его каждый день. Ей дано не прощение, а место кормилицы. Названо не служение и не размышление, а взгляд — смотреть на Него как на своего ребёнка. И после всех имён, мантр и чудес глава кончается тем, что отец нюхает сыну макушку.

Одно слово объясняет весь Его образ действий среди людей: Он соблюдает породу, в которую вошёл, — оттого дальше плач, брыкание и зевота. Рассказ назван ожерельем: слушатель просит не сведений, а убора. Мать прозевала — второй раз за две главы: тогда не заметила подмены, теперь не слышит плача; обыденная материнская занятость и есть здесь ход событий. Сила названа через самое мягкое, что нашлось в языке: побег ломает телегу. Взрослые ищут причину где угодно, только не под носом, и вопрос ставят неверно с первого слова — «сама»; единственные, кто сказал правду, — дети, но их показание отвергнуто не как неверное, а как детское. Мать объясняет случившееся последним, что видела: опыт мешает ей не меньше, чем неведение — прочим. Оговорено, отчего работают благословения: не по обряду, а по нраву, — и повторено дважды с добавкой «явно», уже после того, как обряд не уберёг от телеги. Тяжесть подступает без предупреждения; мать делает единственное разумное — ставит на землю; вспоминает Бога, стоя рядом с Ним, и возвращается к хозяйству, оставив Его одного. Похититель начинает с того, что крадёт у всех зрение, и пыль делает то же, что делает неведение: пропадают и своё, и чужое. Горе матери названо тем, что каждый день бывает в коровнике, и ищет она след на земле, как ищут потерявшийся скот. Оружия не понадобилось: Он просто стал тяжёлым — той же тяжестью, какую не смогла удержать мать; похититель решил, что схватил камень, и не смог бросить добычу. Вывод пастухов и вывод книги совпадают: губителя убил его собственный грех. Спасение сына они объясняют своими заслугами и не могут припомнить ни одной; отец же всякий раз относит чудеса к дальновидности брата. А величайшее видение открывается в зевке насосавшегося младенца — и мать зажмуривается, и книга не осуждает её за это.

Приход мудреца объяснён не нуждою и не случаем: великие сходят с места только ради чужого блага. Отказ жреца прям — его собственное имя выдаст ребёнка; и отец соглашается на тайну от собственных домашних: обряд наречения совершается прячась. Просьба совпала с намерением — он ехал ради этого. Имена выводятся из дела: радует — Рама, силён — Бала, соединяет — Санкаршана; а о втором сказано только про цвет — имя произнести нельзя, оно выдаст, и жрец даёт имя, ни разу его не назвав. Формулировка осторожнейшая: не «есть Нараяна», а «равен по достоинствам». Дети ползут за собственными колокольцами, звук от их же ножек манит их как чужой; отползают за посторонним человеком и пугаются понарошку, чтобы вернуться; телята таскают их по двору за схваченные хвосты, и женщины бросают дома, чтобы на это смотреть; а две матери не могут ни уследить, ни хозяйничать — состояние самое обыкновенное, названное словом, каким описывают расстройство ума. В доносе пастушек точнее всего названа не шалость, а удовольствие от неё: ему смешон переполох; каждый раз новый способ; лестница из мебели и дырка снизу, чтобы не снимать горшок; а в тёмной кладовой ему светят собственные самоцветы — жалоба нечаянно проговаривается о том, кто он. И сидит паинькой. Проверку предлагает сам обвиняемый, и мать смотрит по его же приглашению; в перечне вселенной последними названы её собственный посёлок и она сама. Не «уверилась», а «обрела сомнение»: три догадки перебраны по возрастанию неудобства — сон, боги, собственное помрачение, — и правильная приходит последней; ближе к истине человеческий язык не подступает, чем «есть у него от рождения такая сила». Заблуждение разложено по счёту имущества, а прибежищем названа не свобода от майи, а Тот, чья это майя. Знание отнято немедленно и нарочно, и отнявшая его майя названа по составу — материнская нежность. Наконец сказано прямо и горько: настоящие родители Его детства не видели; шалости, на которые жаловались, названы уносящими скверну мира; а просили эти двое не сына и не освобождения — просили преданности, и получили Его самого.

Хозяйка дома, у которой двести тысяч коров, работает сама, потому что служанки заняты, — с этой обыденной подробности начинается вся глава; и поёт она песни о собственном сыне, сложенные соседями. Верёвка появляется впервые в её руках: ею она тянет мутовку, ею же попробует связать. Молоко на огне перевесило кормление, и всё дальнейшее выросло из этого выбора. Гнев настоящий, горшок разбит по-настоящему, а слёзы — напоказ. Пойман Он не на еде, а на щедрости: сам не ест, а раздаёт обезьяне. Посреди погони поставлен стих о том, что ум йогинов Его не достигает, — догнан Он потому, что бежал так, чтобы догнали; и испуг Свой играет. Плача, размазал сурьму по лицу — одна подробность довершает вид виноватого. Сказано, что у Него нет ни внутреннего, ни внешнего, ни прежде, ни после, — и тут же: связала, как обыкновенного; противоречие оставлено стоять целиком. Не хватает не «немного», а ровно двух пальцев, сколько ни добавляй; она перебрала все верёвки дома; соседки смеются, и она смеётся вместе с ними — изумление приходит после улыбки, а не вместо неё. Развязка объяснена одним словом: пожалел, увидев потное лицо и осыпавшийся венок. Названо прямо: Он подвластен Своему же слуге — и власть эта Его собственная. Перечень тех, кому не досталось, идёт по восходящей: творец, Шива, наконец сама богиня с Его груди; и указано, чего мать не получила и получила, — не освобождения, а близости. Две вершины иного пути, знание и слияние, поставлены ниже того, что вышло с верёвкой. А занятость матери — вечный ход событий во Врадже: из-за неё уползли к телеге, унёс смерч, и теперь Он остаётся один у ступы, где во дворе стоят два наказанных богача.

Сравнение выбрано не бранное, а точное — два слона в воде, — и весь тон описания говорит не о пороке, а о бездумье. Женщины устыдились и оделись, мужчины не заметили: одна строка отделяет опьянение от стыда и объясняет, почему прокляты только двое. Проклятие задумано как милость и объявлено таковым заранее. Три вещи названы не грехами, а условиями, и падение начинается с дозволенного — «вкушающий вкусное». Три исхода тела расписаны по трём обычаям: съедено, извергнуто, сожжено, — и противопоставлено это слову «бог», которым его звали при жизни; восемь притязателей перечислены, и хозяином не назван никто. Ослеплённому прописано лекарство для зрения, а не наказание; сострадание выведено не из учения, а из опыта боли: кто сам занозил ногу, тот не пожелает этого другому. Голод нищего приравнен к подвигу, только совершается он не по выбору. Богатство описано как одеревенение — и наказание выбрано в лад: стать деревом; отнять хмель, а не покарать; виною названо не распутство, а потеря стыда, то есть потеря себя; и самая тяжёлая часть кары отменена тою же волей — они будут помнить. Даже наказанием их не разлучили. Он исполняет чужое слово второй раз за две главы; всё усилие приходится на один шаг, а имя Дамодара дано ровно здесь: наказание матери стало Его именем и Его орудием. Двое вышли из стволов, как пламя из трения дерева о дерево, — они всё это время были внутри, как огонь в полене; и сказано о них одно слово: сошла пыль. Первое слово освобождённых — дважды имя; довод их прост: покрытый не увидит непокрытого, а собственный свет и есть завеса. Признак нисхождения назван проверяемый — дела, каких у тела быть не может. Просьба разложена по частям тела, как оберег: там части закрывали именами, здесь их раздают на службу. Всё славословие выслушано связанным: Он не встаёт и не развязывается — усмехается и отвечает. А последние слова главы называют Его по верёвке: освобождённые уходят, освободитель остаётся связанным.

Дети снова говорят правду, и им снова не верят — но теперь добавлено: иные засомневались. Отец не спрашивает, за что связан сын: смеётся и развязывает. Тот, кто час назад вырвал два дерева, пляшет по указке пастушек, как марионетка, и бегает за скамейкой, меркой и сандалиями — поручения самые обыкновенные, и в этом всё. Раздающий плоды идёт покупать плоды, неся горсть в детских ладонях, из которых почти всё высыпалось; корзина торговки наполняется самоцветами, и о том, поняла ли она, не сказано ни слова. Мать сама объясняет сыну, что он чувствует, и последний её довод — сравнение с чужими детьми; после него доводы кончаются и она берёт за руку. На совете слушают того, кто старший знанием, а годами уже потом; все четыре спасения объяснены милостью Хари — и они благодарят Того, кто сидит рядом; вывод из правды сделан мимо цели. Место выбирают по траве и воде: первое достоинство Вриндавана — пастбище, святая гора названа после лозы. Переселение идёт как военный переход, стан ставят кругом из телег, а в дороге поют о том, кто едет вместе с ними; две матери сидят рядом с сыновьями и жаждут слушать о них рассказы. Играя в быков и коров, они снова названы «как обыкновенные» — слово «как» всякий раз ставит границу между тем, что видно, и тем, что есть. Первое совместное дело братьев начинается со знака, а не со слова; притворная простота — обычный Его приём; труп служит вместо палки, чтобы сбить плоды. Пасущие телят и хранящие миры поставлены рядом двумя словами одного корня. Цапля описана величиною с обвал, и испуг приходит раньше узнавания, а разорвана она, как расщепляют пальцами стебель травы. Пастухи говорят не «опасностей», а «смертей» — и делают вывод не о Нём, а о прежних его провинностях; единственное объяснение, до которого они додумались, оказывается верным: не Он их убивает — они сами летят, как мотыльки в огонь. А кончается глава перечнем игр: прятками, строением мостов и обезьяньими прыжками, — ими и «оставлено» детство.

Всё затеяно ради еды на воздухе; будит всех Он сам, и не окриком, а музыкой. На детях уже золото и самоцветы — а они навешивают на себя листья и перья: настоящее украшение выбирается заново, из того, что под рукою. Кража завтрака описана как игра, без ссоры и обиды, а спор идёт не о еде и не о месте, а о том, кто первым дотронется. Бегают наперегонки не за птицами, а за их тенями по земле, и всерьёз бранятся с эхом. Один и Тот же назван трижды и по-разному — по тому, кто смотрит; мальчикам достался «человеческий мальчик». Пыли Его стоп не достигают подвижники — а Он стоит перед ними и виден глазами. Причина нападения названа не корыстью и не приказом: он не мог смотреть на чужое веселье; убийство он замышляет как поминки по братьям, а расчёт его точен: убей детей — и родители уже мертвы. Разинутая пасть длиною в йоджану принята за местную достопримечательность: не слепота, а привычка — в этом лесу всё красиво. Первый мальчик разглядел всё верно, и дальше игра идёт в обратную сторону: они наперебой находят, чем пейзаж похож на змея, и каждая догадка верна и служит самообману; даже запах падали объяснён горным воздухом. До правды они додумались сами и на ней успокоились: если это змей — ему же хуже. Дети остались живы из-за мести: он не глотал, поджидая главного. Задача поставлена двойная — и злодея избыть, и добрых не дать погубить; дыхание асура выходит через темя, тем самым путём, каким уходит из тела йогин; а свет не ушёл сразу — дождался, пока Владыка выйдет из пасти. Шкура высохла и стала детской пещерой: то, чем их чуть не убили, служит им забавою. Одно слово покрывает и змея, и Его Самого: освобождённых оказалось двое. Между делом и рассказом о нём прошёл год — и слушатель это заметил; тем же презрительным словом, каким звали убийц, он называет себя, и тут же говорит, что удачливее его нет никого.

Рассказ обновляет не рассказчик, а вопрошающий; условие для тайного знания — не ум и не подвиг, а привязанность; и есть один разговор, который не приедается, — по нему и меряется вкус к беседе о Боге. Только что вышли из пасти смерти — и садятся завтракать: довод самый простой, пора обедать. Сели кругами, лицами внутрь, и рассказ увидел в этом лотос; тарелки сделаны на месте, из листьев и камней; едят не молча — у всех разное, и каждому надо показать другому. В одной строке — Тот, кому приносят жертвы, и мальчик с комком риса между пальцами; и пошёл Он за телятами прямо с едою в руке. Побуждение вора названо не злобою, а любопытством — он уже очарован; ответ рассчитан на двоих сразу, наказания в замысле нет; а подмена полна до последней мелочи: не только тела, но нравы, имена, возрасты и привычки. Матери кормили грудью Высшего Брахмана, полагая, что кормят сыновей; единственная перемена за год — любви стало больше; и оговорено: это не наваждение, Он и вправду был им сыном. Коровы встают на дыбы и бегут вниз по круче, молоко течёт само, как слёзы, и каждая кормит чужого телёнка при своём; гнев пастухов вырос не из непослушания скота, а из стыда — и исчез при виде детей. Единственный, кто заметил неладное, заметил не подмену, а избыток любви: чувство выдало то, чего не выдал облик; ему не понадобилось спрашивать — посмотрел иначе и увидел. Для творца прошло меньше мига, для Враджа — год; и он не может отличить подделку от подлинника, потому что подделку сделал сам. Малая сила не побеждена — она просто перестаёт быть видна, как светляк среди дня. В перечне поклоняющихся первым назван он сам: он видит себя же, поклоняющегося. Видение не кончилось само — его закрыли, как задёргивают театральный занавес; и через несколько стихов детство Его в пастушьем роду названо прямо представлением. А комок риса всё ещё в руке — одна подробность связывает начало главы с концом и мерит собою обе меры времени.

Творец начинает славословие с перечня пастушьих примет — и первою называет тот самый комок риса в руке. Одно отрицание отделяет тело-облик от тела-состава: оно не собрано из стихий, оно захотено. Сказано не «отвергнув знание», а «отставив усилие»: перестав добывать; условие поразительно мягкое — не нужно менять жизнь, довольно остаться, где стоишь, и слушать; а голое знание измерено самым злым сравнением: работа настоящая, зерна нет. Стих, чаще всех повторяемый из этой книги, ставит условие не в терпении и не в смирении, а во взгляде: беду от собственных дел вкушают, видя в ней милость, — и такой назван не просителем, а наследником. Он кичился своим именем «нерождённый» — и тут же назван рождённым из раджаса; прощения просит на детском основании: ребёнок в утробе толкается, мать не считает это обидой. Порядок перевёрнут против ожидаемого: не пастушок есть часть Нараяны, а Нараяна — часть пастушка. Богословие ведётся сличением собственного опыта: тогда — вселенная во чреве, теперь — во рту у мальчика. Слово «будто» поставлено при каждом из троих богов, и говорит это первый из них. Четыре вопроса подряд и ни одного ответа; мир назван порождающим горе из горя; узы и освобождение — как день и ночь для солнца, которых для солнца нет; а всё заблуждение уложено в строку: ищут вовне то, чем ищут. Творец просит любого рождения, хоть бы и среди зверей; лучше быть кустом в Гокуле, чем творцом на своём месте, и условие названо самое малое — пыль с чьих-нибудь стоп. Три образа держатся одним словом «пока не Твои»: страсти — воры, дом — темница, морок — колодки. Славословие обрывается отказом продолжать, а творец просит у мальчика с комком риса разрешения уйти. Для него год был трутью, для детей — полумгновением; друзья встречают Его словами о быстроте и ждали, не начиная есть. Ответ о любви начат с самого невыгодного места: всё любят ради себя, — и доказан от противного: чем тело хуже, тем сильнее хочется жить, значит, дорого не оно. В конце брошен вызов: назовите хоть одну вещь помимо Него.

Не место освятило их, а они — место: святость идёт от ходивших по нему. Деревья названы не наказанными, а служащими: их немота обращена в поклон; о пчёлах сказано «верно» — догадка оставлена догадкой; лани, как пастушки, делают приятное взглядом, а самое высокое сравнение отдано пастушкам: богиня удачи желает того, что у них есть. Он поёт не первым, а вторым, подхватывая начатое пчёлами, и всё подражание идёт с приставкой «вслед»: не соперничество, а повтор; коров зовёт по именам голосом, мера которого — гром; изображает не хищника, а испуганную добычу; а кончается перечень тем, что Он растирает брату стопы. Двое старших держатся за руки и просто хлопают младшим; подушкою служит колено друга; о махающих опахалом сказано как о подвижниках; и в ту минуту, когда стопы Ему растирают деревенские мальчишки, названо, кто обычно это делает. Просьба друзей не робкая: они подгоняют, называя по именам, и причина названа честно — их поманил запах; ответом служит усмешка и согласие, без единого вопроса о том, кто такой Дхенука. Из всех обличий стражу выбрано самое непочтенное; ослиный рёв записан как есть; умер он не от броска, а от кружения. Мир не лежит в Нём и не сделан Им, а выткан на Нём, как полотно на нитях. Победа измерена возвращённым пастбищем: люди пришли, скот стал пастись. Вечернее возвращение описано одною подробностью — пыль от копыт на кудрях; глаза названы пчёлами, лицо мёдом, а разлука длиною в один день названа тем же словом, что разлука многолетняя. Матери не сверяются с обрядом: делают, что хочется, и когда время. Особо оговорено, что брата с Ним не было; вина с пивших снята прежде, чем описана беда — их разум был отбит; оружия и слов не понадобилось, довольно взгляда; и впервые пастушки сами додумались, откуда пришло спасение.

Три «кришна» подряд, и все три значат «чёрный»: река, Господь и змей названы одним словом. Прыгает Он двумя жестами борца — хлопком по плечам и потуже затянутым поясом; змея будит не нападение, а шум чужой игры в его доме; и зовут его «Ушами-Видящим», ибо у змей слух заменяет зрение. Перед укусом дано описание красоты — прекрасное и ядовитое поставлены рядом; кусает змей не наугад, а по науке, в узлы жизни. Люди Враджа названы привязанными к Нему, как скотина к хозяину; беда объявляется сразу тремя способами; и единственный, кто знает правду, молчит и улыбается. Находят Его не по крику, а по пяти знакам на подошве, отпечатавшимся между коровьими следами; мир для пастушек не потемнел, а опустел; мать шагнула в омут, и её удержали силою; а медлил Он затем, чтобы всё шло по-человечески — ровно мухурту. Он не разрывает кольца, а раздаётся вширь; кружит вокруг змея, как Гаруда, — приём взят у природного врага; пляска названа не подвигом, а искусством, и Он назван учителем всех искусств; а изрыгаемый яд сравнён с цветами, которые сыплют на танцора, — казнь обращена в представление с музыкой и зрителями. Жёны выставляют вперёд детей и начинают с признания вины: не «прости», а «спасибо» — гнев назван милостью; мерою поставлена богиня удачи, постившаяся ради того, что этому змею дали ударами пят; и отвергнуты все пять высших целей, включая само освобождение. Три разряда существ названы Его же телами; довод взят из обихода власти — господин обязан однажды стерпеть от своего подданного; просят не «пощади», а «отдай», и тут же просят себе службы. Ответ Калии — не оправдание, а признание: злоба врождённая, и оставить её нельзя; решение он отдаёт Тому, кто наслал морок. Приговор произнесён не о змее, а о реке: изгнание нужно, чтобы пили коровы. А наказание обернулось охранною грамотой — битые головы стали пропуском от Гаруды.

Дань платят за охрану: змеи откупаются от того, кто их ест, и срок у этого обрядовый — по лунным узлам, так что отношения хищника и добычи устроены как богослужение. Вина названа не в том, что съел, а в том, что унизил. Гаруда назван не птицей и не воином, а сиденьем: главное в нём — кого он носит; и бьёт он левым крылом — той стороною, которою не бьют всерьёз. Птица не послушалась подвижника: голод пересилил запрет, и проступок описан без осуждения. Проклятие произнесено не в гневе, а как распоряжение — подвижник наводит порядок в своём водоёме, оттого оно и держится столько лет. Причина всей истории — чужая тайна, случайно известная одному. Люди Враджа названы не живущими, а дыханиями, которые оживают при Нём; и второй раз за две главы старший брат смеётся вместо слов — он один не боялся. Дар брахманам назначен задним числом, а радость матери названа через утрату, которая ей предшествовала. Ночёвка у реки объяснена не благочестием, а бессилием: не дошли до дому, — оттого пожар и застал их спящими под открытым небом; и лесной огонь они зовут огнём конца света, словом выше их обихода. А пожар не потушен и не отведён — выпит, тем же глаголом, каким описано, как Он выпил кормилицу вместе с жизнью.

Посреди самого обыкновенного описания — пасут, играют — сказано, что всё это личина. Лето не отменено, а не узнано: оно пришло, но по достоинствам места сошло за весну; цикады трещат в жару, но их не слышно за водою; лучи названы ядовитыми, а зной описан как хищение — солнце обычно вытягивает из земли сок и зелень, здесь ему не дают. Боги, переодетые пастухами, хвалят переодетого пастухом: актёры хлопают актёру. Возраст назван причёскою, игры перечислены по именам — салочки, жмурки, качели, игра в царя, — и оговорено прямо: все они обычные в народе, ни одна не сочинена для Него. Врага Он принял в друзья, зная всё: не разоблачил и не прогнал; Он же и предложил игру, в которой ловушка сработает, а разделение объявлено случайным. Правило простое: кто проиграл, тот везёт, — и Он проиграл и повёз, иначе игра была бы неправдоподобной. Жребий, названный случайным, поставил похитителя под самого сильного. Расчёт похитителя оказался единственной его ошибкою: он выбрал того, кто казался слабее. У игры есть условленная черта, где везущий останавливается, — он её проехал и этим выдал себя. О Балараме сказано честно: он слегка испугался, — ни герой, ни бог не выведены здесь бесстрашными по определению. Похищение названо разбоем, а не колдовством. А встречают спасённого тем же движением, каким встречали вернувшегося из пасти Агхи, — обнимают как воскресшего.

Причина беды названа прямо и без снисхождения: заигрались, — и предыдущая глава кончилась победою, а эта начинается с недосмотра; и не испуг у них, а раскаяние: сами виноваты. Розыск ведётся по-пастушьи — не по следам, а по обкусанной траве и надрезам от копыт; ремесло описано изнутри. Коровы для них не имущество, а кормление: пропало стадо — пропала жизнь. Стадо отзывается на собственные имена. Довод в просьбе не о заслугах, а о принадлежности: мы твои, — другого основания они не приводят. Единственное указание — закрыть глаза: спасение потребовало не бегства и не мужества, а доверия с закрытыми глазами. Чудо не описывается — называется действие, и способ тот же, что и три главы назад. Открыв глаза, они оказываются уже в другом месте, и перенос не описан вовсе. А в самом конце, как подпись, стоит строка, где разлука впервые измерена со стороны пастушек: миг у них идёт за сто веков.

Первое сравнение задаёт способ всей главы: природа описывается через учение, а не наоборот. Дождь назван возвратом долга — солнце восемь месяцев брало, теперь отдаёт; тучи льют не по доброте, а как отдают сострадательные; земля, сохшая полгода, сравнена с телом постника, дождавшегося исполнения желания; светляки не побеждают звёзд — они просто видны, когда звёзд не видно. Лягушки молчали в засуху и заквакали в дождь, как ученик, отмолчавший обет; ручьи, вышедшие из берегов, — как достаток человека, не владеющего собою; один и тот же урожай радует пахаря и мучит гордеца; а молния, сверкнувшая и пропавшая, сравнена с непостоянством — сравнения берутся из народного обихода и не смягчаются. Радуга держится на двойном смысле слова «гуна»: тетива и качество; тучи заслонили луну её же светом, как самомнение заслоняет человека; деревья пьют ногами; неспокойный берег и неспокойный дом связаны одним словом; а в самое благочестивое сравнение вставлена ирония: цари подают, когда напомнят. Пещеры распознают по звуку, обед описан до места — плоский камень у воды, — и красою поры года любуется Тот, чьим присутствием она такою и стала. Осенью вода очищается тем, что в ней растёт, и уносится даже разноголосица тварей. Тучи, отдав всё до капли, становятся белыми; рыбы в мелеющей луже не замечают, что воды всё меньше, — и это приложено к людям с семьёю; муни, успокоившийся в себе, бросает и книги. Ряд сравнений кончается исключением: у всех жар снимает знание, у пастушек — Он Сам. Полный месяц среди звёзд — как Он среди сородичей; и всеобщая радость тоже имеет исключение: ночной лотос закрывается на солнце, как разбойники несчастны при добром царе.