śrī-rājovāca
कथ्यतां भगवन्न् एतत् तयोः शापस्य कारणम्
यत् तद् विगर्हितं कर्म येन वा देवर्षेस् तमः
रुद्रस्यानुचरौ भूत्वा सुदृप्तौ धनदात्मजौ
कैलासोपवने रम्ये मन्दाकिन्यां मदोत्कटौ
वारुणीं मदिरां पीत्वा मदाघूर्णित-लोचनौ
स्त्री-जनैर् अनुगायद्भिश् चेरतुः पुष्पिते वने
अन्तः प्रविश्य गङ्गायाम् अम्भोज-वन-राजिनि
चिक्रीडतुर् युवतिभिर् गजाव् इव करेणुभिः
यदृच्छया च देवर्षिर् भगवांस् तत्र कौरव
अपश्यन् नारदो देवौ क्षीबाणौ समबुध्यत
तं दृष्ट्वा व्रीडिता देव्यो विवस्त्राः शाप-शङ्किताः
वासांसि पर्यधुः शीघ्रं विवस्त्रौ नैव गुह्यकौ
तौ दृष्ट्वा मदिरा-मत्तौ श्री-मदान्धौ सुरात्मजौ
तयोर् अनुग्रहार्थाय शापं दास्यन्न् इदं जगौ
न ह्य् अन्यो जुषतो जोष्यान् बुद्धि-भ्रंशो रजो-गुणः
श्री-मदाद् आभिजात्यादिर् यत्र स्त्री द्यूतम् आसवः
kathyatāṃ bhagavann etat tayoḥ śāpasya kāraṇam
yat tad vigarhitaṃ karma yena vā devarṣes tamaḥ
rudrasyānucarau bhūtvā sudṛptau dhanadātmajau
kailāsopavane ramye mandākinyāṃ madotkaṭau
vāruṇīṃ madirāṃ pītvā madāghūrṇita-locanau
strī-janair anugāyadbhiś ceratuḥ puṣpite vane
antaḥ praviśya gaṅgāyām ambhoja-vana-rājini
cikrīḍatur yuvatibhir gajāv iva kareṇubhiḥ
yadṛcchayā ca devarṣir bhagavāṃs tatra kaurava
apaśyan nārado devau kṣībāṇau samabudhyata
taṃ dṛṣṭvā vrīḍitā devyo vivastrāḥ śāpa-śaṅkitāḥ
vāsāṃsi paryadhuḥ śīghraṃ vivastrau naiva guhyakau
tau dṛṣṭvā madirā-mattau śrī-madāndhau surātmajau
tayor anugrahārthāya śāpaṃ dāsyann idaṃ jagau
na hy anyo juṣato joṣyān buddhi-bhraṃśo rajo-guṇaḥ
śrī-madād ābhijātyādir yatra strī dyūtam āsavaḥ
«Поведай, о владыка, вот это: причину их проклятия, какое то порицаемое дело, от которого [вышел] гнев божественного риши». — «Став спутниками Рудры, крайне надменные сыновья Куберы, в прелестной роще Кайласы, на Мандакини, охмелевшие, выпив хмельное варуни, с глазами, вращающимися от хмеля, с женщинами, подпевающими [им], бродили по цветущему лесу; войдя в Гангу, украшенную зарослями лотосов, они играли с юницами — как два слона со слонихами. И случайно божественный риши, досточтимый, [оказался] там, о Кауравья: Нарада увидел тех двоих богов [и] понял, что они пьяны. Увидев его, устыдились нагие богини, страшась проклятия, и быстро надели одежды; а два гухьяка, нагие, — нет. Видя тех двоих сыновей богов, опьянённых вином, ослеплённых спесью богатства, ради милости к ним, намереваясь дать проклятие, он пропел вот что: „Нет иного падения разума у вкушающего вкусимое, [чем] качество раджаса, [идущее] от спеси богатства, знатности и прочего, где женщина, игра, хмель“».
207db6b17f2b · опубликовано 15 авг. 2026 г., 17:00:00 UTC
Доступно наRUЛистайте стихи клавишами
Гаджау ива каренубхих — «как два слона со слонихами». Сравнение не бранное, а точное: слоны в воде, шум, брызги. Отсюда и весь тон описания — не порок, а бездумье.
Вивастрау на эва гухьяках — «а два гухьяка, нагие, — нет». Женщины устыдились и оделись, мужчины не заметили. Одна строка отделяет опьянение от стыда — и объясняет, почему прокляты только двое.
Ануграха-артхая шапам дасян — «ради милости... намереваясь дать проклятие». Оговорено сразу: проклятие задумано как милость. Дальше пойдёт длинная речь о том, чем именно оно лечит.
Стри дьютам асавах — «женщина, игра, хмель». Три вещи названы не грехами, а условиями: там, где они, разум и падает. Перечислены обстоятельства, а не поступки.
Джушатах джошьян — «у вкушающего вкусимое». Игра одним корнем: вкушающий вкусное. Сказано не о запретном, а о доступном — падение начинается с дозволенного.