«Кто способен измерить качества Тебя, чья самость — качества, нисшедшего ради блага, [даже] теми искусниками, кто со временем исчислил пылинки земли, снежинки в небе, сияния светил? Итак, кто, хорошо созерцая Твою милость, вкушая созревший [плод] собственных дел, сердцем, речью и телом творя Тебе поклон, живёт, — тот наследник места освобождения. Взгляни, владыка, на моё неблагородство: пред Тобою, бесконечным, изначальным, Высшею Самостью, чарующим самих чарователей, распростерши майю, я захотел увидеть своё могущество — сколь я велик! — как искра в огне. Поэтому прости, Ачьюта, меня, рождённого из раджаса, незнающего, мнящего себя отдельным от Тебя владыкою, чьи глаза ослеплены слепою тьмою кичения нерождённостью, — [сказав:] „Он достоин моего сострадания, он мой“. Где я — телом в семь пядей, [заключённый] в горшке яйца, обёрнутом тьмою, махат, самостью, пространством, ветром, огнём, водою, землёю, — и где Твоё величие, у которого в порах волосков, как в путях ветра, движутся неисчислимые такие же яйца, точно пылинки? Вменяется ли, о Адхокшаджа, во оскорбление матери взбрыкивание ножками того, кто в утробе? Есть ли хоть что-нибудь, украшенное названием „есть“ и „нет“, вне Твоего чрева, о Бесконечный? В водах потопа, [в] океане конца трёх миров, из стебля пупа на чреве Нараяны „вышел Нерождённый“ — эта речь не ложна; но, о владыка, из Тебя я не выходил».