ततस् तयोः शरीरे ते दृष्ट्वा मोहवशं गता ॥
हाहा पुत्रेति कौसल्या पपात सहसा भुवि ॥
तां प्रेक्ष्य पतिताम् आर्तां पौरजानपदो जनः ॥
रुरोद सस्वनं सर्वो राजभक्त्या कृपान्वितः ॥
क्लान्तानीवार्तनादेन सर्वाणि च विचुक्रुशुः ॥
मानुषैः सह भूतानि तिर्यग्योनिगतान्य् अपि ॥
tatas tayoḥ śarīre te dṛṣṭvā mohavaśaṃ gatā ||
hāhā putreti kausalyā papāta sahasā bhuvi ||
tāṃ prekṣya patitām ārtāṃ paurajānapado janaḥ ||
ruroda sasvanaṃ sarvo rājabhaktyā kṛpānvitaḥ ||
klāntānīvārtanādena sarvāṇi ca vicukruśuḥ ||
mānuṣaiḥ saha bhūtāni tiryagyonigatāny api ||
«Тогда, увидев их тела, впав в беспамятство, „Увы, увы, сын мой!“ — Каусалья внезапно пала на землю. Увидев её, павшую, скорбящую, весь народ — горожане и сельчане — зарыдал громко, из преданности царю, полный жалости; и, словно изнурённые воплем скорби, возопили все существа вместе с людьми, даже рождённые в животном лоне».
60e5c1afbdb1 · опубликовано 12 июл. 2026 г., 16:41:49 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Здесь горе достигает вершины — мать падает без чувств над телом сына. Знаменательно, что скорбь Каусальи (Амбалики) увлекает за собою весь народ: горе матери и любовь к царю сливаются в общем плаче. Знаменательно и то, что «вопиют даже твари»: писание являет вселенский отклик на смерть праведного — будто сама природа скорбит. Здесь — и сила праведной любви, связующей всё живое, и вместе урок о бренности: даже богоравный царь и верная жена обращаются в пепел, и плач об этом всеобщ. И всё же мудрый помнит сказанное прежде: о исполнившем свой путь должно не только плакать, но и радоваться его благому уделу. Так писание сводит воедино безмерность человеческого горя и спокойную мудрость о смерти.