आगतस्य गृहे त्यागस् तथैव शरणार्थिनः ॥
याचमानस्य च वधो नृशंसं परमं मतम् ॥
कुर्यान् न निन्दितं कर्म न नृशंसं कदा चन ॥
इति पूर्वे महात्मान आपद्धर्मविदो विदुः ॥
श्रेयांस् तु सहदारस्य विनाशो ऽद्य मम स्वयम् ॥
ब्राह्मणस्य वधं नाहम् अनुमंस्ये कथं चन ॥
āgatasya gṛhe tyāgas tathaiva śaraṇārthinaḥ ||
yācamānasya ca vadho nṛśaṃsaṃ paramaṃ matam ||
kuryān na ninditaṃ karma na nṛśaṃsaṃ kadā cana ||
iti pūrve mahātmāna āpaddharmavido viduḥ ||
śreyāṃs tu sahadārasya vināśo 'dya mama svayam ||
brāhmaṇasya vadhaṃ nāham anumaṃsye kathaṃ cana ||
«Покинуть пришедшего в дом, равно и ищущего прибежища, и убить молящего о защите — почитается высшею жестокостью. „Не должно никогда совершать ни порицаемого, ни жестокого дела“, — так ведали прежние великие души, знатоки дхармы беды. Лучше пусть будет ныне моя собственная погибель вместе с супругою, но убиения брахмана я не дозволю никак».
84e25a56898d · опубликовано 12 июл. 2026 г., 17:09:57 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Здесь брахман возводит охрану прибегшего в высший закон. Знаменательно тройное речение: покинуть гостя, предать ищущего прибежища, сразить молящего — суть «высшая жестокость»; защита вверившегося свята и неприкосновенна. Здесь явлена дхарма прибежища (śaraṇa), которую чтит всякая благочестивая традиция: принять под защиту — значит отвечать за судьбу прибегшего. Знаменательно, что брахман готов скорее погибнуть с женою, чем нарушить это: верность прибежищу для него превыше жизни. Так писание являет святость защиты беззащитного; и образ того, кто хранит вверившегося ценою себя, есть отблеск Господа, не оставляющего предавшихся Ему.