«Увидев дурной нрав Куру и услышав неподобающее, Ачьюта сказал, охваченный гневом, на кого трудно смотреть, смеясь снова и снова: „Воистину, вздыблённые разными хмелями, недобрые не желают мира; для них ведь усмирение — палка, как для скотины дубина. Увы, весьма разъярённых Яду и разгневанного Кришну понемногу успокоив, я, желая им мира, пришёл сюда; а они, тупоумные, охочие до ссоры, злодеи, презрев меня, снова и снова изрекали дурные речи, надменные: будто не властен Уграсена — владыка Бходжей, Вришни и Андхаков, тот, чьему указанию следуют Шакра и прочие хранители миров; кем занята Сударма, [кем] париджата, древо бессмертных, принесённое, вкушается — он-де недостоин высокого сиденья! Чьей чете стоп воочию служит Шри, владычица всего, — он-де, супруг Шри, недостоин царских принадлежностей! Чьих лотосов-стоп пыль всеми хранителями миров на лучших венцах носима — святыня святынь, чтимая [ими], Брахма, Бхава и я сам — доли [его] доли, и Шри; долго ли нам нести [то]? Где ему царское сиденье [не по чину]? Будто Вришни вкушают клок земли, данный Куру! Будто мы — сандалия, а сами Куру — голова! О, у надменных, опьянённых властью, — как у пьяных, — речи бессвязны и грубы; кто стерпит [их], будучи наставником?“ „Ныне я сделаю землю бескауравной“, — так [сказав], нетерпимый, взяв плуг, он встал — словно сжигая три мира. Концом плуга, взломав город Гаджахваю, он потащил [его] к Ганге, готовый обрушить, нетерпимый. Качающийся, как судно, падающий в Гангу город, влекомый, увидев, Кауравы, охваченные смятением, к нему же пошли за прибежищем — с семьями, желающие жить, поставив впереди Самбу с Лакшманою, со сложенными ладонями, — к владыке».