स माम् उवाच तिग्मांशुर् वृथाह्वानं न ते क्षमम् ॥
धक्ष्यामि त्वां च विप्रं च येन दत्तो वरस् तव ॥
तम् अहं रक्षती विप्रं शापाद् अनपराधिनम् ॥
पुत्रो मे त्वत्समो देव भवेद् इति ततो ऽब्रुवम् ॥
ततो मां तेजसाविश्य मोहयित्वा च भानुमान् ॥
उवाच भविता पुत्रस् तवेत्य् अभ्यगमद् दिवम् ॥
sa mām uvāca tigmāṃśur vṛthāhvānaṃ na te kṣamam ||
dhakṣyāmi tvāṃ ca vipraṃ ca yena datto varas tava ||
tam ahaṃ rakṣatī vipraṃ śāpād anaparādhinam ||
putro me tvatsamo deva bhaved iti tato 'bruvam ||
tato māṃ tejasāviśya mohayitvā ca bhānumān ||
uvāca bhavitā putras tavety abhyagamad divam ||
«Он сказал мне, жгучелучый: „Напрасный твой призыв непростителен; сожгу я и тебя, и брахмана, которым дан дар твой“. Его оберегая, брахмана, от проклятия, невинного, я сказала тогда: „Сын мне, тебе подобный, о бог, да будет“. Тогда, войдя в меня блеском и обморочив, Солнце сказало: „Будет у тебя сын“, — и удалилось на небо».
a08c1f49d01f · 发布于 2026年6月20日 23:35:00 UTC
可用语言RU用方向键翻颂
В грозный миг Кунти думает не о себе, а о невинном брахмане, которому грозит огонь Солнца: чтобы оградить Дурвасаса от незаслуженной кары, она соглашается принять сына. Так её согласие рождено не вожделением, а самоотверженной заботою о другом — она уступает, спасая невинного. В этом обнажается чистота её побуждения, оправдывающая её пред всяким судом. Стих учит, что нравственная цена поступка измеряется его побуждением: то, что внешне кажется падением, может быть жертвою любви, принятой ради спасения невинного; и что готовность принять на себя тяготу, чтобы оградить от беды другого, есть знак сердца самоотверженного, а не порочного.