पुंसो वर्षशतं ह्यायुस्तदर्धं चाजितात्मनः
निष्फलं यदसौ रात्र्यां शेते ऽन्धं प्रापितस्तमः
मुग्धस्य बाल्ये कैशोरे क्रीडतो याति विंशतिः
जरया ग्रस्तदेहस्य यात्यकल्पस्य विंशतिः
दुरापूरेण कामेन मोहेन च बलीयसा
शेषं गृहेषु सक्तस्य प्रमत्तस्यापयाति हि
puṃso varṣaśataṃ hyāyustadardhaṃ cājitātmanaḥ
niṣphalaṃ yadasau rātryāṃ śete 'ndhaṃ prāpitastamaḥ
mugdhasya bālye kaiśore krīḍato yāti viṃśatiḥ
jarayā grastadehasya yātyakalpasya viṃśatiḥ
durāpūreṇa kāmena mohena ca balīyasā
śeṣaṃ gṛheṣu saktasya pramattasyāpayāti hi
«„Век человека — сто лет; и половина его у не одолевшего себя бесплодна, ибо ночью он спит, приведённый в слепую тьму. У бестолкового в детстве и отрочестве, играющего, уходит двадцать; и у того, чьё тело поглощено старостью, неспособного, уходит двадцать. А остаток у привязанного к дому, беспечного, уходит от трудноутолимого желания и сильного помрачения“».
e882e57aac7b · published Aug 14, 2026, 9:00:00 PM UTC
Available inRUPage between verses with
Счёт ведётся вычитанием, и вести его может пятилетний: сто лет — половина на сон, двадцать на детство, двадцать на старость. Остаётся десять, и те названы съеденными.
Андхам прапитах тамах — «приведённый в слепую тьму». О сне сказано теми же словами, какими в этой книге говорят об аде и о неведении. Половина жизни уже проведена там.
А-калпасья — «неспособного». О старости сказано без жалости и без почтения: не «умудрённого», а негодного к делу. Двадцать лет вычтены на том же основании, что и детские.
И обратим внимание, чего в этом счёте нет: ни болезней, ни бед, ни чужой злой воли. Век растрачивается сам собою, при полном благополучии.