«„Сон ли это? Или божественная майя? Или, увы, помрачение моего разума? Или же это некая прирождённая сила самого этого моего младенца? Итак, [оно] должным образом не досягаемо для рассуждения — ни сознанием, ни умом, ни делом, ни речью прямо; то, чем и через что и откуда всё познаётся, крайне неисследимое, — тому месту я склоняюсь. «Я», «мой этот муж», «этот мой сын», «я — целомудренная хранительница всего добра владыки Враджа», «и пастушки, и пастухи, и коровье богатство — мои»: чьею майей [возникло] такое дурномыслие, тот — моё прибежище“. Когда пастушка так постигла истину, тот владыка, могучий, распростёр вайшнавскую майю, состоящую из любви к сыну; тотчас потерявшая память, та пастушка, посадив сына на колени, с сердцем, размякшим от возросшей любви, стала как прежде: того, чьё величие воспевается тройственной [Ведою], упанишадами, санкхьей, йогой и сатватскими [писаниями], — Хари она сочла [своим] сыном».