Четырнадцать средств перечислены и ни одно не названо ложным: отрицается не их польза, а власть над Господом. Выше всех поставлена связь, которая распускает связи, — общение с праведными, уносящее всякую привязанность. Перечень достигших открыт с самого невероятного конца, с демонов, и выстроен так, чтобы не осталось разряда, куда можно было бы отнести себя как в непригодный; природа названа — раджас и тамас, — но решающим признано соседство, а оговорка «в каждую югу» превращает список чудес в образец правила. В одном ряду стоят слон, коршун, купец, Хануман, Кубджа и жёны брахманов: общее у них лишь то, что они с кем-то встретились. Дальше сказано не что у этих людей было, а чего у них не было: не учились, не служили старшим, не держали обетов, не подвизались. Гопи, коровы, деревья и змеи уравнены не по достоинству, а по способу — шли расположением, а не пониманием; против усердия не сказано ничего дурного, кроме того, что оно не берёт своей цели. Одни и те же ночи измерены дважды, и переменилось не время, а его наполнение. Утрата себя в разлуке приравнена к самадхи мудрецов и к рекам, теряющим имя в океане, — одно и то же названо и вершиной созерцания, и следствием привязанности; и не смягчено ничего: желали возлюбленного, не знали истинной природы, названы бессильными — и достигли высшего Брахмана через сближение, сотнями тысяч. Уддхаве велено отбросить не правила, а разбирательство между ними, и вместе с ним обе бесконечности — непрочитанное впереди и прочитанное позади; «неоткуда ждать страха» отвечает цепочке прошлой главы: убрана не боязнь, а её источник. Ученик признаётся, что понял слова и не сдвинулся, — и ответом разобрано само орудие, которым не удалось помочь: прослежен путь звука от полости до буквы, и сказанное вслух названо самым плотным слоем того, что началось в тишине; речь сравнена с теплом в полене, которое разгорается от подкладываемого. От испражнения до вселенской нити всё названо одним словом — превращение, так что разница между низшим и высшим оказывается в размере, а не в породе; а множественность объяснена семенами, которые не разделились, их разложило по местам. Древо круговорота само есть накопленное деяние, а не место для него; числовая загадка вобрала в себя притчу о двух птицах, а два плода поделены не по нраву едоков, а по тому, где кто поселился. Кончается глава неожиданным: топор знания, отточенный служением наставнику и нераздельной бхакти, велено бросить, как только дерево срублено, — знание здесь орудие, а не имущество.
Уцриджья чоданам пратичоданам — «отбросив предписание и встречное предписание». Названы не заповеди сами по себе, а их спор: «чодана» — побуждение писания, «пратичодана» — противостоящее ему указание. Всякий, кто читал много, знает эту тяжесть — одно место велит, другое запрещает. Отбросить велено не правила, а разбирательство между ними, потому что оно бесконечно.
Шротавьям шрутам эва ча — «то, что надлежит слушать, и уже слышанное». Пара поставлена так, что охватывает всё сразу: и невыученное впереди, и выученное позади. За спиной остаётся груз прочитанного, впереди — список непрочитанного, и обе стороны названы вместе. Освобождение обещано не от невежества, а от бесконечности задачи, и в этом ответ на всё, что было сказано об учёности выше.
Мам экам эва шаранам — «ко мне одному — прибежищу». На место отброшенного поставлено одно, и слово «эва», именно, снимает возможность делить внимание. Определение при этом дано не по величию, а по родству: «атманам сарва-дехинам», душа всех воплощённых. Указано не дальнее место, а ближайшее — то, к чему не надо идти через выучку.
Сарва-атма-бхавена — «всем существом». Мера подхода названа не количеством усилия, а нераздельностью. Это то же самое слово, которым в прошлой главе были определены наилучшие бхакты — «ананья-бхавена». И оно же объясняет, почему гопи, ничего не знавшие, оказались впереди усердных: у них не было второй половины, которую следовало бы приводить.
Акуто-бхаях — «кому неоткуда [ждать] страха». Слово составлено из отрицания и вопроса «откуда»: не «бесстрашный» по нраву, а тот, у кого не осталось стороны, откуда бы угрожало. Это прямой ответ на цепочку прошлой главы, где страх выводился из подвластности. Убрана не боязнь, а её источник — и потому сказано «майа сьях», станешь мною, а не «перестанешь бояться».
Самшаях шринвато вачам — «сомнение у меня, слушающего твою речь». Уддхава говорит прямо и без учтивого притворства: слушаю — и не помогает. Сомнение описано как «атма-стхах», засевшее внутри, то есть не спор о доводе, а осадок, который доводом не берётся. Ученик признаётся, что понял слова и не сдвинулся, — и на это признание, а не на новый вопрос, отвечает всё дальнейшее.