Śrīmad-Bhāgavatam

Война Куру названа не следствием, а средством: её породили, — и слово это стоит в первом же стихе одиннадцатой песни; обиды Пандавов названы поводом, а причина указана сразу. Итог войны оценён отрицанием собственного успеха: бремя ушло — и не ушло, лишь переместилось. Способ назван образом из леса: бамбук загорается от трения о самого себя, извне его не поджечь. Проклятие брахманов объявлено предлогом прежде, чем рассказано, — читатель знает исход раньше события; а уход описан как троякое отнятие: облик забрал у людей зрение, речи — ум, стопы — дела. Гибель рода названа последним оставшимся делом, и живёт он в доме самостью Времени — одно слово объясняет, почему домашняя жизнь кончается сроком. Оговорка о невоспитанности сделана прежде проделки: поклон был, вежливость поддельна; шутка построена на подложном виде, и провидцев испытывают их же ремеслом, а издёвка вставлена в самое обращение — «чьё видение непреложно», — и именно это слово оборачивается против шутников. Испугались они не гибели рода, а огласки: первая мысль — о молве. Меры приняты разумные и полные — истолочь и утопить, — но именно они и разносят гибель повсюду: порошинки прорастают травою, а последний кусок попадает к охотнику на наконечник стрелы, названный за много глав до дела. Отдельно сказано, что Владыка мог и не стал: бездействие названо выбором, а согласие дано не как милость и не как гнев, а как свойство Времени.

Довод обращён к положению человека: он смертен отовсюду, а чтит бессмертное. Боги названы тенью деяния — отвечают по мере сделанного, — а праведные отличены не силою, а расположением к слабым, и на этом построена просьба. Васудева признаёт корысть своего прежнего почитания: просьба начинается с признания; перечислены пять степеней касания дхармы, и последняя — одобрение, самая малая; а Нарада благодарит за вопрос, потому что ему напомнили о его боге. Нагота девятерых названа одеждою из ветра, их способ видеть — отрицанием различия, а приход на саттру — случайностью, чем и подчёркнута удача царя. О редкости человеческого тела сказано через его хрупкость, мера общения дана половиною мига и названа кладом, а просьба обоснована не плодом дхармы, а её последствием: довольный, он отдаёт себя. Надёжность пути показана предельным случаем — не споткнётся и вслепую на бегу; причина страха названа одним словом: появление второго; двойственность объяснена двумя разными подделками — сном невольным и мечтою произвольной. Поведение преданного описано отказом от приличий: плач, крик и пляска названы прямо. Одновременность трёх плодов доказана едою — сытость, сила и утоление голода приходят с каждым куском. Средний разряд определён четырьмя разными отношениями к четырём разрядам людей: различает — оттого и средний; низший определён не ошибкою, а неполнотою. Равнодушие к предметам объяснено не подавлением, а зрением; свобода описана как незалипание; ногти на пальцах стоп названы самоцветами, и зной мира гаснет при них, как днём при луне. А действенность имени оговорена крайним случаем: назван без намерения — и всё равно не покидает сердца.

Предмет вопроса определён через тех, кого майя обманывает: не простаков, а знатоков обмана; слушание названо лечением, и назван недуг — зной круговорота. Ливень при светопреставлении измерен толщиною струи, взятой из живого, а уход Вайраджи объяснён прекращением опоры: горит, пока есть чему. Само свёртывание мира идёт по отнятию качеств, а не по разрушению вещей: у каждой стихии забирают её свойство — и она делается предыдущей. Спрашивают не о тонких, а о грубоумных: как переплывают они. Плод усилий назван созревшим наоборот; богатство названо смертью для самости и тут же труднодобываемым; небеса объяснены придворным порядком — там тоже есть равные, старшие и низложенные. У наставника два условия разом: знает писание и стоит в высшем; а в список дхарм внесено отрицательное правило — не порицать чужого. Недоступность высшего объяснена обратным движением: пламя исходит из огня и не входит в него; отрицающему нужно то, чем он отрицает, — и отрицание указывает на основу молча. Неизменное определено как свидетель смен, самость — одним словом «чистое восприятие», а живое ищут там, где его не видно: в яйце, в зародыше, в дереве. Очищение названо сдуванием пыли, и чистому глазу солнце видно само собою. Три слова о деянии объявлены особым языком, способ Веды объяснён воспитанием детей, предписание деяний ради выхода из деяния уподоблено лекарству, участь пренебрегающего сказана удвоением слова — «от смерти к смерти», — а обещания наград прямо названы приманкою. Обряд же оговорён по средствам почитающего — тем же оборотом, что и у нищего Шрутадевы.

Невозможность перечисления выражена через возможное: счесть пыль земли трудно, но мыслимо, — достоинства нет. Вселенское тело названо городом, и лишь войдя в него, Нараяна получает имя «Пуруша» — обитатель города; пребывание мира описано не силою, а обрядом и переправою. Противоречие поставлено в одну строку: изрёк дхарму бездействия и совершал деяние. Причина посольства названа неведением Индры, а не злобою, — и ответ описан отсутствием чувства: он не удивился нападению, смех остался единственным движением, а обольстителям предложили дань, как если бы те пришли с посольством. Помеха объяснена соседством: боги мешают тем, кто проходит мимо их обители дальше; победа над препятствием передана телесно — наступают ей на голову; а гибель после великих трудов измерена лужицей в отпечатке копыта: переплыли океаны — утонули в следе. Урваши уходит наверх как подарок, отданный им же на выбор и названный украшением их мира. Перечень нисхождений открывается не могучим воплощением, а птицею-учителем: первым названо не деяние, а изречённая йога. Из спасённого в Рыбе названы и растения — сохранение мира описано хозяйственно; Черепаха названа через место опоры. О Вамане сказано тем же словом «предлог», что и о проклятии брахманов в первой главе; о Будде — без имени, только средство, цель и условие; а последнее нисхождение описано одною строкою в будущем времени, на которой перечень и обрывается.

Вопрос заострён на знатоках: те, кто больше всех знает, чаще всех не чтут. О далёких от слушания сказано без осуждения — к ним обращено сострадание, а укор дальше идёт к учёным; Веда названа сладкою, и именно её сладость сбивает толкователей. Правило дано точно: совокупление, мясо и хмельное и без того делаются, и предписание не велит их, а вводит в берега; вкушение суры сведено к обонянию, так что разрешение оказывается ограничением. Возмездие описано обратною переменою ролей, без имени ада; тело названо мертвецом, а родня — его придатками; приверженцы трёх целей определены нехваткою времени — заняты так, что нет мига; и оговорено, что во тьму входят не желая. Разница веков дана не нравом людей, а обликом бога и чином почитания: подвижнический облик в Крита, жреческий в Трету, царский в Двапару. В строке о Кали слово «варна» повёрнуто дважды — имя и цвет, — а в самой хвале помянуто не могущество, а погоня за подделкою: славят то, что выглядит слабостью. Худший век назван лучшим по единственному признаку и объявлен предметом зависти лучших; пророчество о нём дано с географией — названы область и реки. Прибегший освобождён от пяти долгов одним прибежищем, а условие названо точно: оставить не дела, а себя-делателя. Довод от врагов таков: если вражда с постоянным памятованием довела до равенства, то любовь — тем более. И наставление «не делай себе разумения о сыне» стоит сразу после похвалы родительской нежности: хвалят чувство и тут же поправляют его предмет.

Гимн богов охарактеризован заранее: он будет пёстрым и по слову, и по смыслу. Связанность названа петлёю из дел, неприкосновенность передана словом из обихода мазей — не пристаёт; стопа названа кометою, что предвещает гибель, но гибель дурных склонностей; а Шри ревнует к лесному венку, и притом к увядшему, — соперничество богини с гирляндою названо семейным словом. Власть Времени над богами передана упряжью для скота, и Брахма говорит это о себе; первое начало мира названо зачатием, махат носят как плод; отречение чужих объяснено страхом, а не свободою — бросили и всё равно боятся; число в шестнадцать тысяч, которому дивился Нарада, обращено в доказательство невозмутимости; а святынь названо две — река сказаний и река от стоп: слух поставлен местом омовения наравне с водою. Собственный род назван морем, которое он же и держит: не враги погубят мир, а свои, если снять берег. Ответ Брахме содержит очерёдность — сперва гибель рода, потом уход; довод для переезда дан простой и человеческий: хотим жить. Пример выбран о месяце, с которого проклятие сняло омовение, — Ядавы едут туда за тем же и не получат; список средств обычен, и ни одно не сработает. Уддхава вслух называет замысел, который сказитель отметил в первой главе, и просит прямо о себе: возьми с собою. Игра названа питьём для слуха, средство одолеть майю — самое низкое по виду: объедки и ношеные венки; себя он отделяет от отрёкшихся — те идут в обитель, мы блуждаем по делам и всё же переплывём. А предметом памятования названо то же «подражание миру людей», каким Нарада звал его домашнюю жизнь.

Ответ начинается с согласия с просьбою слуги: Уддхава угадал, а не выпросил. Срок назван точно — на седьмой день; беды сложены двумя слоями: сперва уход, потом век. Воспринимаемое объяснено двумя составляющими сразу — майей и собственным умом; свобода описана детским поведением: ребёнок не воздерживается из-за запрета и не делает ради предписания; итог дан отрицательно — не обещано обретение, обещано отсутствие нового падения. На просьбу о наставлении отвечено отсылкою к себе, и тут же названы два орудия: восприятие и вывод; тела перечислены по числу ног, а человеческое выделено не достоинством, а расположением; и прямо сказано, что невоспринимаемое ищут по воспринимаемому — этим и объяснён приём двадцати четырёх учителей. Вопрос Яду описывает авадхуту тремя видами невменяемости и рядом ставит «способен, вещ, ловок»; невозмутимость передана слоном, стоящим по грудь в Ганге, пока кругом пожар. Наставники избраны не по званию, а разумением наблюдателя: учителем делает не учитель, а ученик, — и учило не слово, а образ жизни. У земли перенято терпение под ногами, названное обетом; дерево и гора учат вместе; непривязанность объяснена ветром, который несёт запах и не становится им; у огня перенято отсутствие посуды — подвижник ест прямо в чрево, без запасов; а слово «го» повёрнуто дважды: луч и корова. В притче о голубе связанность супругов описана тремя парами по одному слову, и ни одно не названо дурным; отмечено, что желания жены исполнялись через силу; посреди притчи сказано, чьими силами сложены птенцы — любят своё, а сделано не ими; охотник не подстерегал, а шёл случайно; голубка видит ловушку и всё равно летит — названо не незнание, а забвение знаемого. Итог сказан одним составным словом: поднялся до человеческого рождения — и с него же упал.

Небо и ад поставлены рядом не по приятности, а по способу прихода: счастье является само, как является страдание, — и потому усилие ради него потрачено впустую. У питона перенято не терпение, а отсутствие почина: он не выслеживает, и отказ обозначен словом «не начинает», а не «не ест»; тело при этом описано сильным — бездействие лежащего не от немощи. Морю отданы пять определений об одном свойстве, и главное в них соединение ясности с глубиной: сквозь воду видно, а дна не достать; море не растёт от рек и не убывает без них. Мотылёк — обратный образ той же меры, и порядок гибели назван точно: сперва пропадает зрение, потом сгорает летящий. Пчела появляется дважды и с разной оценкой: сначала как мера — брать столько, чтобы дом не заметил убыли, и брать суть отовсюду, из малых писаний и великих, ибо суть добывает умеющий, а не нашедший правильный цветок; потом как предостережение — собранное губит собравшего. Отказ от запаса выражен отказом от посуды: чаша — ладонь, сосуд — чрево. Слона ловит не охотник, а собственное влечение, и гибнет он от превосходящих силою — соперничество, а не влечение, названо причиной. Похититель мёда служит и упрёком скупому, и оправданием подвижнику: разница не в поступке, а в том, кому мёд был не нужен. Оленя губит звук, выманивший его из чащи, и Ришьяшринга, сын лани, попался на то же, на что попадается лань, — испорчена была не воля, а вкус к развлечению. Язык назван буйным, и объяснено почему: рыба хватает не еду, а приманку; пост усмиряет глаз и ухо, лишая их предметов, а язык от голода только крепнет, и потому вкус оказывается последней крепостью. Единственный учитель, названный по имени, — блудница Пингала: ремесло названо своим именем, без брани, ожидание описано движением, а не чувством — то выходит, то входит; отвращение к миру не принято решением, а родилось из усталости, и определено сразу как причина раздумья и как приносящее счастье. Час назван — полночь, а не рассвет. В песне промах описан не выбором дурного вместо хорошего, а выбором дальнего вместо ближнего; тело разобрано как постройка из костей — и это описание того самого «наилучшего облика», в котором она вышла к двери; ремесло не отброшено, а обращено — платою за Возлюбленного названа она сама, и прежних слов хватило, стоило переменить, кому они сказаны. Пустая ночь принята головою как дар: не будь мук, не родилось бы и отвращение. Итог подтверждён не рассуждением, а сном — ложе, к которому она весь вечер зазывала, пригодилось ей самой.

Правило о накоплении поставлено не о богатстве вообще, а о самом дорогом: страдание начинается там, где вещь названа своею. Скопу били другие, у которых мяса не было, и перемена описана без раскаяния и подвига — она разжала когти, и травля кончилась, потому что кончился повод. Ребёнок взят в наставники за то, чего у него нет: не с кем сравнивать себя и не за кого нести заботу; а рядом с ним поставлен ушедший за пределы гун — у обоих нет расчёта, но один ещё не научился сравнивать, другой уже перестал, и середина остаётся единственным местом заботы. Деву выдал не поступок, а звук, которого она не заказывала, и опыт с браслетами проведён в два приёма: при многих ссора, у двоих беседа — и беседа тоже звучит; тишина настала только при одном. Одиночество выведено не из вражды к людям: авадхута ходит по свету, чтобы узнать его суть, и учителями у него оказываются девушка за пестом, охотник и мастеровой. Бесстрастие и упражнение названы одной связкой, ибо порознь бесполезны; угасание описано не тушением, а прекращением подачи топлива, и отпускается не мир, а осадок от него. Сосредоточенность показана не в святом, а в ремесленнике: погружение проверяется тем, чего человек не увидел. Против домостроительства дан довод расчётный, а не нравственный: дом переживёт хозяина, и у змеи перенято не жилище, а отсутствие права на него. Свёртывание мира и его развёртывание отнесены к одной и той же силе; творение объяснено не появлением сил, а нарушением их равенства; паук выбран за то, что нить у него не берётся со стороны. Закон превращения поставлен шире обычного — переменяет не только любовь, но и вражда, и ужас, и мерою названо не чувство, а полнота. Последним наставником назван собственное тело: оно учит не тем, что даёт, а тем, чем кончается; решение о нём выражено имущественным словом «чужое», и отказ идёт не от тела, а от права на него. Чувства сравнены с жёнами-соперницами, которые рвут хозяина не из ненависти, а оттого, что каждая хочет его целиком. Отличие человека дано не в силе и не в долголетии, а в том, что есть чем посмотреть в сторону Брахмана; и спешить велено потому, что предметы найдутся везде, а случай их перерасти — редок. Множественность учителей выведена прямо из единства истины: разнообразие лежит на стороне слушающих. Авадхута уходит, как пришёл, ничего не унеся, царь чтит нищего, а плод назван скупо — ровность ума, которая приходит не от усилия быть ровным.

После девяти глав об авадхуте наставление начинается с прямо противоположного — с варны, ашрама и обычая рода; противоречия нет, потому что отменено не занятие, а расчёт на выручку от него. Приглядываться велено к другим: чужая жизнь служит зеркалом, ибо в ней видно то, что в своей заслонено надеждой. Сон и мечта поставлены рядом как непроизвольное и нарочное, а бесплодным назван не предмет, а привычка видеть врозь. Деяния разделены не на дурные и хорошие, а по направлению; обряд не назван скверным — у него отобрана власть понуждать. Различение ям и ниям дано удобное на деле: воздержание не зависит от обстоятельств, исполнение зависит; наставник описан тремя признаками, и ни один не о звании. Огонь в полене служит дважды: сперва показывает разделённость, затем видимость слияния — одно сравнение вместо двух объяснений. Круговорот назван не телом, а привязью к телу, знание — секирой, и устранение мысли о вещности идёт ступенями, без обещания внезапного прозрения. Наставник и ученик — две палочки для добывания огня: знание не передаётся из рук в руки, а рождается на стыке, и одной стороны для него мало; а мудрость, спалив топливо, утихает и сама. Возражение разобрано приёмом уступки: взято допущение противника и доведено до его же вывода — спор о вечности душ не отменяет часов, из которых собрана жизнь. Замечено, что несамостоятелен не только делатель, но и вкушающий, и потому награда посередине теряет хозяина; отрицается не переживание, а его присвоение. Знатоку счастья сделана уступка и тут же задан вопрос о смерти: осуждённому по дороге на казнь предлагают угощение. Небеса описаны без насмешки — жертвователь получил ровно то, что оплатил, и колесница его сложена из вещества собственной заслуги; полная исполнимость желаний отнимает не свободу, а внимание, и падение описано без кары: кончилось оплаченное время. Вторая дорога начата не с пороков, а с общения, и разошлись они в одном слове — «по уставу» и «без устава». Долголетие не меняет положения, оно только отодвигает срок; цепочка от неравенства гун до страха начинается не с греха, а с перекоса, и владыка страшен не сам по себе, а тому, кто не властен над собою. Шесть имён причины названы именами одного. Завершается глава вопросом Уддхавы, поставленным на две стороны сразу и опущенным до самого будничного — как такой человек ест, лежит, сидит и ходит.

Смятение Уддхавы снято не выбором из двух слов, а указанием, что оба сказаны по гунам, а не по существу. Сон приведён не для того, чтобы объявить мир небывшим: отрицается не происходящее, а его самостоятельность. Незнание названо телом Господа наравне со знанием — тьма здесь не соперница света, и потому не нужно объяснять, откуда взялось зло; связанность названа безначальной, так что вопрос «когда джива пала» отпадает сам. Две птицы схожи и дружны, гнездо свито невзначай, и различает их только то, что делает каждая: сила у той, которая с дерева не кормится, а вкушение плодов отняло не свободу, а зрение. Признак свободы поставлен не по месту пребывания, а по бодрствованию — проснувшийся лежит там же, где лежал спящий. «Я» не думают, а делают: схватывание идёт само, приписка ставится сверху, и связывает не поступок, а подпись под ним. На вопрос о приметах ответ дан буквально по списку будничных занятий и оказывается неутешительным для наблюдателя — делается всё то же самое, изменилось лишь, кто назван едоком. Непривязанность показана пространством, солнцем и ветром — как свойство проходящего насквозь. Прекращается не работа чувств и ума, а расчёт, ради которого она ведётся; побои и почести уравнены тем, что ни то, ни другое человек не выбирал; запрет наложен и на хулу, и на похвалу, ибо оценивающий связан с оцениваемым. Со стороны такой человек неотличим от бестолкового — снаружи пусто оттого, что внутри полно. Знаток писания без высшего сравнён со стерегущим недойную корову: работа есть, молока нет, и в списке шести бесполезных нош каждая вещь на месте, а толку нет. Речь мерится не красотою, а тем, есть ли в ней Его деяние. Дальше сделана уступка: не всякий может держать ум неподвижно, и это принято как обычное дело — невозможность одного пути не оставляет без пути. Слушание поставлено первым, потому что не требует умения; разыгрывание услышанного названо словом из языка зрелища; три цели жизни не отменены, а переадресованы. Уддхава спрашивает о праведнике по нужде, а не из любопытства: если бхакти получают от людей, надо знать, кто эти люди. Перечень свойств садху почти весь о том, каково с ним окружающим; обуздание не сделало его жёстким, и отказавшись брать почёт, он его раздаёт. Оставить дозволено даже предписанное Им самим — но лишь тому, кто прошёл этот список. Знание объявлено необязательным, нераздельность — нет. Способы служения перечислены так, что живой преданный стоит рядом с изваянием, а веселье — пение, пляска, сходки — среди чтимых праведными занятий; чёрная работа требует оговорки о честности не меньше, чем обряд, и мера отданного взята самая малая: даже свет поднесённого светильника. Места почитания разложены по тому, что и так под рукой, и способ подобран по природе места — охапка травы наравне с мантрой; преданный Вишну чтится тем, что его принимают за своего, а ровность ко всем объявлена видом богопочитания. Кончается глава не наставлением, а тремя словами о самом Уддхаве: слуга, друг и товарищ.

Четырнадцать средств перечислены и ни одно не названо ложным: отрицается не их польза, а власть над Господом. Выше всех поставлена связь, которая распускает связи, — общение с праведными, уносящее всякую привязанность. Перечень достигших открыт с самого невероятного конца, с демонов, и выстроен так, чтобы не осталось разряда, куда можно было бы отнести себя как в непригодный; природа названа — раджас и тамас, — но решающим признано соседство, а оговорка «в каждую югу» превращает список чудес в образец правила. В одном ряду стоят слон, коршун, купец, Хануман, Кубджа и жёны брахманов: общее у них лишь то, что они с кем-то встретились. Дальше сказано не что у этих людей было, а чего у них не было: не учились, не служили старшим, не держали обетов, не подвизались. Гопи, коровы, деревья и змеи уравнены не по достоинству, а по способу — шли расположением, а не пониманием; против усердия не сказано ничего дурного, кроме того, что оно не берёт своей цели. Одни и те же ночи измерены дважды, и переменилось не время, а его наполнение. Утрата себя в разлуке приравнена к самадхи мудрецов и к рекам, теряющим имя в океане, — одно и то же названо и вершиной созерцания, и следствием привязанности; и не смягчено ничего: желали возлюбленного, не знали истинной природы, названы бессильными — и достигли высшего Брахмана через сближение, сотнями тысяч. Уддхаве велено отбросить не правила, а разбирательство между ними, и вместе с ним обе бесконечности — непрочитанное впереди и прочитанное позади; «неоткуда ждать страха» отвечает цепочке прошлой главы: убрана не боязнь, а её источник. Ученик признаётся, что понял слова и не сдвинулся, — и ответом разобрано само орудие, которым не удалось помочь: прослежен путь звука от полости до буквы, и сказанное вслух названо самым плотным слоем того, что началось в тишине; речь сравнена с теплом в полене, которое разгорается от подкладываемого. От испражнения до вселенской нити всё названо одним словом — превращение, так что разница между низшим и высшим оказывается в размере, а не в породе; а множественность объяснена семенами, которые не разделились, их разложило по местам. Древо круговорота само есть накопленное деяние, а не место для него; числовая загадка вобрала в себя притчу о двух птицах, а два плода поделены не по нраву едоков, а по тому, где кто поселился. Кончается глава неожиданным: топор знания, отточенный служением наставнику и нераздельной бхакти, велено бросить, как только дерево срублено, — знание здесь орудие, а не имущество.

Гуны сразу отняты у атмана и приписаны разуму — работа с ними оказывается наладкой снасти, а не переделкой себя. Против добра не назначено особого средства: саттву берут саттвой же, потому что чистое изживает себя изнутри. Дхарма определена не перечнем обязанностей, а приметой — если из соблюдения не выходит расположения к Нему, соблюдение чего-то не выдаёт. Десять причин гун перечислены вперемешку: рядом с созерцанием и мантрой стоят вода, место и час, так что внутреннее состояние поставлено в зависимость от вещей, которые обычно считают безразличными; мерилом же названы старшие, и раджас узнают по их безразличию вернее, чем по описанию. Огонь из бамбукового трения родился в самом лесу и погас, когда кончилось топливо, — так же описано и тело. На вопрос Уддхавы, почему люди знают исход и всё равно вкушают, ответ выстроен лестницей из пяти ступеней, где нет ничего похожего на выбор: колебание названо частью самого возбуждения, а знание не отменено — оно обойдено скоростью. Знающий отличается не устойчивостью: разум у него разбрасывает снова и снова, — а тем, что сразу берётся за работу; разочароваться в предметах велено, разочаровываться в упражнении — нет. Сыновья Брахмы, рождённые не от тела, а от мысли, спросили о том, как разнять сцепившееся, — и творец существ не нашёл ответа, потому что ум его стоял на делании. Явился лебедь, который отделяет молоко от воды: ответ был дан обликом прежде слов. Вопрос «кто ты» объявлен пустым — у него нет предмета, а не ответа, — и петля разрублена переносом обеих её половин в один разряд: и гуны, и сознание названы телом, так что разнимать их не нужно, они на одной стороне черты. Три состояния, включая глубокий сон, отнесены к гунам; свидетель опознан по тому, что он один не сменяется, а доказательство взято из памяти: наутро человек говорит, что спал сладко. Четвёртое не следует за третьим — оно стоит поперёк всей троицы. Ложными названы не только различия, но и пути с причинами: во сне ведь тоже всё связно, и складность не есть признак подлинности. Плотность мира объяснена кругом от вращаемой головни — кольцом, которого нет ни в одной точке пути. Совершенный не замечает своего тела, как пьяный не замечает надетой одежды; тело выжидает с дыханием, покуда не исчерпается начавшее его деяние. Имя названо только в самом конце — сперва суть, потом лицо; достоинства освобождённого сами тянутся к Нему, а не добываются усилием; и уходит Хамса на глазах у Брахмы, оставшегося в положении свидетеля.

Уддхава спрашивает не «кто прав», а как устроен сам набор учений; ответ ведёт родословную Веды от Брахмы к Ману, к семерым риши и дальше — и нигде не приписывает порчу злому умыслу. Множественность объяснена пестротою природ: учение сравнено с водой, принимающей цвет почвы, по которой течёт, а к разумению прибавлен вкус — и потому спор между учениями не решается доводом. Семнадцать благ перечислены вперемешку и ни одно не названо ложным поодиночке; возражение сделано по сроку годности, и добавлено, что награда мелка и вяла даже пока длится. Последним из отвергнутого стоит само освобождение — поставлено в один ряд с царствами. Перечень тех, кто дорог меньше, доведён до предела: Брахма, Шанкара, Санкаршана, Шри — и «ни даже я сам»; Господь идёт следом за бхактой со словами «да очищусь пылью его стоп». Отрешённость не сделала таких людей холодными: единственное свойство, обращённое наружу, — ласка ко всем живущим. Признано прямо, что бхакта может не владеть чувствами: устоял не тот, кто крепче, а тот, у кого сильнее тяга в другую сторону, — и огонь в сравнении оговорён как хорошо разросшийся. Очищает бхакти от того, что не переменить ничем иным, — от рождения; дхарма и знание взяты в лучшем виде, и отвергнута не их польза, а обещание довести до конца. Чистота проверяется тем, что происходит помимо воли: мурашками, тающим сердцем, слезами; человек, отбросивший стыд и пляшущий, очищает не себя, а мир. Золото, продутое огнём, не превращается в новое — оно возвращает свой облик, а глазная мазь не прибавляет предметов, лишь поправляет зрение. Прилипание и растворение — оба сосредоточение, различает их исход; ум велено не вычистить и оставить пустым, а пропитать. Наставление о созерцании умеренно: тело ставят так, чтобы его можно было забыть, срок обещан меньше месяца, а плод — всего лишь власть над дыханием. Лотос сердца сперва признан закрытым и опущенным и лишь потом представлен раскрытым. Облик описан красками, которые каждый видел, — грозовая синева и золотая кромка; венок из лесных цветов назван украшением наравне с оружием, а последним и главным украшением поставлена милость лица. Созерцание идёт обходом по частям, потом собирается на одной точке — и точкой выбрано лицо с улыбкой, самое человеческое из всего перечня. Затем оставляют и его, и пространство: ступень покидают, взойдя по ней. Итог дан образом двух светов, слитых воедино, где взаимность сохранена в самой грамматике, а гаснет не мир, а обман, состоящий из вещи, знания о ней и действия с нею, — названный одним заблуждением, а не тремя.

Совершенства не названы наградой за труд: сказано, что они «предстают» — являются сами перед тем, кто занят другим. Уддхава спрашивает по-хозяйски, но заканчивает обращением, ставящим всё на место: раздаёт их не йога, а Он. Список сразу разделён по происхождению, а не по силе: восемь прирождённых и десять от гун, — и уже в определениях у каждого очерчен свой предел, хотя обычно их представляют безграничными; самое сильное из восьми, вашита, оказалось непривязанностью, а не властью. Десять вторичных перечислены деловым тоном, как умения ремесленника: смерть по своей воле занесена в тот же реестр, что и дальнее зрение, а могущество числится девятым из десяти. Устройство всех дхаран одинаково: ум держат не на способности, а на Нём в определённом Его виде, и совершенство приходит от родства с тем, на чём стоял ум, — величие от великого, малость от малого; лёгкость объяснена не весом, а тончайшим делением времени. Пракамья прямо приравнена к должности творца — а в прошлой главе сан Парамештхина был отвергнут как ненужный. Четвёртое получает имя: то, что описывалось как выход за пределы трёх состояний, названо Нараяной, к которому обращаются. Исполнение всякого желания объяснено тем, что желания приходят к концу, — исполнить всё и не желать ничего оказались одним словом. Быстрота выведена из отсутствия расстояния, вхождение в чужое тело уподоблено перелёту пчелы, а уход по своей воле расписан как работа рук — от пятки до темени, — и назван доставкой, а не бегством. Небесные жёны в садах богов названы движениями саттвы, на которой йогин сосредоточился: небо оказалось выработкой собственного созерцания. Неуязвимость объяснена тем, что рыбе вода не вредит: переменилась не стихия, а родство с нею; а для непобедимости велено созерцать не оружие, а весь царский выезд со знаменем и опахалами. Отмена перечня начата с полного признания: собранному доступно всё восемнадцать — и тут же они названы не грехом и не соблазном, а растратой времени; возражение счётное, а не нравственное, и потому его труднее обойти. Признано, что то же самое дают рождение, зелья, подвиг и мантры, — но цели йоги ими не достичь: побочное добывают многими путями, главное — одним. Кончается глава без единого упоминания совершенств: Он и снаружи, и внутри, ничем не покрыт, как стихии в существах, — и все восемнадцать умений оказываются способами достать то, что не было отнято.

Уддхава начинает вопрос с того, чем кончился прошлый ответ: Он ничем не покрыт — и потому спрашивается уже не о доступе, а о приметах. Сокрытость объяснена не удалением: Он ходит среди существ и есть их суть, а заслоняет Его собственная майя, так что вопрос о вибхути есть вопрос о том, где завеса тоньше. Просьба назвать многие подступы начата с поклона одному — лотосу стоп, которые сами суть переправа. Ответ напоминает, что тот же вопрос задал Арджуна, и его заблуждение названо не жалостью и не трусостью, а ошибкой в счёте лиц; разубедили его доводом, а не укором. Перечень открыт тремя отношениями — суть, друг, владыка, — и власть поставлена последней из трёх; дальше нигде не сказано «я сильнее», сказано «я лучшее в каждом роде». Среди труднопобедимых первенство отдано уму: самое неподатливое в мире оказалось внутри. Из слогов выбран тот, что произносится при просто раскрытом рте, а корова названа по тому, что даёт для жертвы, — выбирается не крупнейшее, а то, чем род держится. Список выстроен как спуск: от таттв к Ведам, от богов к риши и предкам, а затем к змеям, металлам и ячменю. Среди дайтьев назван Прахлада — лучшее в роде оказалось тем, что этому роду противоположно; отречение и хищник стоят в одном списке без неловкости, потому что мера одна. Именуют по службе, а не по званию: Шива — сокрушителем Трипуры, Агни — возящим возлияние. Среди обетов первым назван тот, что состоит в бездействии, а первенство отдано тому, что не требует ни утвари, ни зрителя; рассуждение показано с двух сторон — оно доводит до истины и оно же плодит расхождения. Посреди списка Господь называет вибхути самого Уддхаву — в лицо. У игроков первенство отдано уловке: сила есть и в неправом деле, и её источник не назван иным. Стихии названы не веществом, а отличительным свойством — запахом, вкусом, блеском, звуком. Перечень уходит внутрь воспринимающего, потом объявляет Господа и самим перечислением, и тут же оговаривает, что список не выборка лучшего: без Него нет ничего вообще, и разница между вибхути и прочим есть разница в заметности. Атомы пересчитать временем можно, проявления — нельзя. Вместо продолжения списка дано правило узнавания — и следом приговор: всё названное есть изменение ума, потому что выражено речью, а речь работает разрядами. Оттого наказ и начинается с обуздания речи; себя велено обуздать собою, без надсмотрщика; круговорот описан как занятие, для которого перестают годиться; а труд без узды сочится, как вода из необожжённого горшка — не пропадает сразу, оттого и не видно, куда девается. На просьбу «назови все места, где ты есть» ответом стало «обуздай речь».

Уддхаву занимает не список обязанностей, а сцепление: как из исполнения своего дела получается расположение сердца, — и вопрос сразу поставлен шире собственного предмета, «и вообще для двуногих». Дхарма не признана самостоятельной силой: Он назван её творцом, хранителем и изрекателем разом, а потому с Его уходом она может и погибнуть — глава читается как запись на память. Право спрашивать выведено из службы: Уддхава назван главным из слуг, и ответ дан ради блага смертных, то есть третьим лицам. Деление на четыре не изначально — вначале варна была одна и звалась именем лебедя; устав нужен там, где между рождением и должным появился зазор, и первая эпоха обошлась без предписаний, а вся Веда умещалась в один слог. Разряды описаны не занятиями, а свойствами нрава: в брахманском перечне нет ни чтения, ни жречества; у кшатрия власть вставлена между щедростью и почтительностью; ненасытность в делах названа достоинством — но только у вайшьи, ибо свойство оценивается по месту; шудре приписаны всего два свойства, зато оба редкие. Пятый разряд определён поведением, а не рождением, — значит, из него можно выйти. Общая для всех дхарма оказалась короче каждого из четырёх списков и состоит почти целиком из воздержания. Учение начинается не с урока, а с рождения заново; неопрятность брахмачарина есть отказ от ухода за собою, то есть от того, что делают для чужого глаза; молчать велено и при мантре, и при отправлении нужды — правило не о почтении, а о навыке не разбрасывать речь. Учителя запрещено хулить не за поступки, а за то, что в нём видят смертного; срок учения меряется не годами, а нерушимостью обета. Огонь, учитель, сам ученик и все существа объявлены одним местом почитания; общим для всех укладов оказались не обряды, а видение Его во всех и обуздание ума, речи и тела; итог брахмачарьи описан не выученностью, а тем, что нечему больше гореть. Право брахмана принимать дары названо и от него же отсоветовано: тело выдано под другую работу. Подбирающий колосья достигает покоя, оставаясь в доме, — уходить не понадобилось. Помощь гибнущему оказывается способом попасть в поле Его действия. В беде разрешено сменить занятие на любое чужое, но дважды слово в слово повторён единственный запрет, который бедою не отменяется, — угодничество ради подачки. Обряд соразмерен доходу, и благочестие не имеет права идти за счёт своих. Родство описано как встреча путников, расходящихся с каждым телом, а домохозяину велено жить в собственном доме гостем — переменилось не место, а положение в нём. И осуждена не любовь к своим, а уверенность, что без него всё рухнет.

Лесу отведена одна часть жизни из трёх, и жену можно взять с собою — уход в лес ещё не разрыв с семьёй. Отменено не имущество, а производство: всё в пропитании и одежде берётся готовым, и человек перестаёт делать вещи. Убран уход за собою, но не чистота: мыться нельзя, окунаться трижды в день должно. Послабления спускаются до предела, ниже которого требовать нечего, — если нечем толочь, ступою служат зубы. Кончается устав единственной резкостью: приложить великий подвиг к ничтожному желанию — несоразмерность платы и покупки. Огни при переходе к отречению не гасятся, а вбираются внутрь: обряд перенесён, а не прекращён; условием поставлен не возраст и не разрешение, а полное отвращение, и миры-награды названы адскими по природе, хотя добыты заслугой. Помехи чинят боги — не из злобы, а потому что уходящий перешагнёт через них. Четырём делам назначены четыре цедильника: нога очищается глазом, вода тканью, речь правдой, поступок умом. Настоящих посохов названо три — молчание, недеяние, обуздание дыхания, — и кто их не носит, у того бамбуковые палки ничего не значат. Обход за милостыней нельзя рассчитать заранее, а съедать велено всё: что осталось, стало бы завтрашним обеспечением. Связанность определена одной строкой — разбросанность чувств, — и средство оказывается той же природы, что и болезнь. Место для сбора выбирают по бедности подающих, а не по щедрости. Отменены обе половины расчёта — и земная, и загробная; и мало признать что-то майей, надо перестать к нему возвращаться мыслью. Внешняя неразличимость от дитяти, тупого и безумного названа не бедой, а положением; причина вражды указана единственная — тело, и потому запрет не требует перечня случаев. Луна в сосудах с водою отвечает сразу на два вопроса: множественность отнесена к сосудам, а не к отражаемому. Уравнены не пища и голод, а радость и уныние по их поводу. Еда оправдана не телом, а тем, что тело делает возможным. Обряды знающему не отменены — из них ушло принуждение, и образцом назван Он сам, совершающий играючи. Остаток старой привычки допущен честно: до конца тела. К учителю посылают не за сведениями, а когда прежнее перестало держать, и ученичество кончается само, когда исполнилось. Опасен не безвольный, а сильный без узды; отречение, обращённое в ремесло, названо кормлением с трёх посохов, а его носитель — недозревшим плодом, надевшим знак спелости заранее. В конце уклад назван дважды: сам по себе он лишь обычай, с бхакти — высшее; переменилось не то, что делают, а то, с чем это соединено.

Готовым назван не тот, чьё понимание держится на одном выводе; и последним отдаётся само знание — орудие, которым всё было сделано, причём отдаётся не в пустоту, а Ему. Сказано с обратной стороны: не Господь поддерживает знающего, а знающий знанием держит Его при себе. Против доли знания поставлены подвиг, паломничество, джапа и даяние — целое одного проигрывает частице другого; но вывод сделан не в пользу знания: познав, наделённый знанием — чти. Знание введено в обрядовый счёт как жертва, приносимая в себе, без огня и утвари. Уддхава отвечает на довод не возражением, а признанием: понято, а жжёт по-прежнему; мир назван не дорогой, а норою, и упавший в неё ещё и ужален, так что одного вытаскивания мало. Жажда названа великою, а предмет её мелким — держит на дне не слабость, а перепутанность меры; и наставление просят как жидкость на ожог. Ответ начат с воспоминания о том, как то же спрашивал Юдхиштхира у Бхишмы при всех, — своё наставление поставлено в цепь, а не выдано за новое; и об освобождении спросили последним, когда всё прочее уже не помогло. Знанием названо не умение перечислить двадцать восемь начал, а способность увидеть в них ещё и одно; сущее определено как остающееся, мерою опытной. Четыре мерила названы и тут же признаны неустойчивыми — не доказано, что мир ложен, показано, что доказательства не держатся. В списке способов бхакти первым стоит доверие, между верою и мыслью вставлено тело, почитание преданных названо превосходящим, и тут же от избранных переходят ко всем. Отдаётся не всё подряд, а то, что считалось целью; и список кончается не наградой, а исчерпанием. Разница между годным и негодным умом не в силе, а в том, кому он вручён. Уддхава просит словарь — тридцать с лишним понятий подряд, и просит определять парами: понятие проверяется своим отрицанием. Ямы состоят из того, чего не делают, и потому соблюдаются при любом положении; в ниямы, между обрядовыми, вставлена забота о чужой пользе; устав описан как корова, которую держат и доят по надобности. Стойкость определена узко — власть над языком и чреслами; даяние — через несделанное зло; сила отнята у мышц и отдана дыханию. Страдает не тот, кому плохо, а тот, кто ждёт; глупцом назван мнящий «я» о теле, а домом — человеческое тело, чем одной строкой переопределено слово, вокруг которого строились три главы устава. Скупость определена как неспособность отказать себе. И весь словарь кончается тем, что отменяет саму работу определения: видеть достоинство и порок — вот порок.

Затруднение Уддхавы поставлено прямо: прошлая глава кончилась словами «видеть достоинство и порок — вот порок», а вся Веда только тем и занята, что их различает. Перечень нарочно длинный — варны, уклады, вещество, место, возраст, время, небо, ад, — чтобы стало видно: различение не оговорка, а способ, каким писание устроено; и спрошено не о правоте, а о применимости. Веда названа единственным зрением там, где обычные глаза не берут, и узел сформулирован точно: одна и та же Веда вводит различение и снимает его. Развязан узел не отменою одной из сторон, а разделением слушателей: пути три, и все три названы Его словом, — различение нужно тому, кому оно нужно. Знание назначено не способным, а разочарованным; желающим дана карма-йога без всякого осуждения — путь подбирают под человека, а не человека под путь; а право на бхакти-йогу дано по факту случайно родившейся веры, и определён этот третий разряд двумя отрицаниями — не отвратился и не слишком привязан, то есть большинство. Ждать перемены велено за делом, и потому карма-йога оказывается положением по умолчанию. Отменена не заслуга, а её выплата: деяние без запроса не выписывает счёта ни в ту, ни в другую сторону. Земля описана как единственное место работы, а небо и ад — как места выплаты, где ничего не зарабатывают; и тут же запрещено желать даже её, ибо от самого вселения в тело человек забывается. Топором в притче о птице названо не смерть, а время, и удары его слышны задолго до падения. Тело описано пятью словами разом — ладья, снаряжённая, с кормчим, и ветер за нею Он сам; неиспользование такого дара названо самоубийством. Работа с умом поставлена в конец подготовки, а не в начало; ум ведут уговором, считаясь с его нравом, и высшею йогой названа терпеливая выучка, как у объезжаемого коня. Оступившемуся не назначено ни искупления, ни особого обряда — велено вернуться к тому же занятию. Признано, что чистых деяний нет вовсе: разделение на достоинство и порок введено как орудие, чтобы человек отстал от привязанностей, — и это прямой ответ на вопрос, с которого началась глава. Начинать бхакти разрешено, не дождавшись исправления: вкушать и одновременно порицать вкушаемое названо рабочим состоянием, потому что вторая половина со временем съест первую. Желания гибнут не от борьбы с ними, а оттого, что место в сердце занято. В конце отвергается даже кайвалья, хотя её даёт Он сам: желать чего бы то ни было значит зависеть, и потому независимость оказывается не плодом бхакти, а условием, при котором она бывает. Различение отпадает не по разрешению, а по месту — за пределами разума, который только и умеет делить; а пути названы во множественном числе, тогда как обитель — одна.