И тогда [он обращается к встречному]: «Эй, кто бы ты ни был, откуда бы ни пришёл этим утром — с красивым ларцом шалаграма-шилы на шее, с языком, непрестанно движущимся от вкушения нектара тихо-тихо произносимого имени Шри Кришны, — одним своим видом ты почему-то радуешь меня, несчастного. Так расскажи: по каким святым местам ты странствовал, кого повидал, к каким переживаниям Бхагавана приблизился, чем одарил счастьем себя и других?» Проведя несколько мгновений, упиваясь нектаром такой беседы, он идёт в другое место: «Эй, по особой красоте, с прекрасной книгой под мышкой, ты видишься учёным. Так истолкуй один стих из Десятой песни, оживи птицу-чатаку моего слуха дождём нектара его смысла!» От толкования его тело трепещет — и он идёт дальше: «Ах, теперь-то я стану счастлив: это собрание тотчас погубит все мои грехи!» Простёршись на земле, как палка, с поклоном и смирением, привеченный с сердечностью жемчужиной-венцом того собрания, лучшим из великих бхагават, высшим знатоком, — он, съёжившись, садится возле него: «О лучший из врачей, исцеляющий существ трёх миров от болезни бытия! Возьми пульс у меня, низкого и очень жалкого, определи болезнь, назначь диету и лекарство; и каким-нибудь великим эликсиром даруй мне желанную силу!» — просит он со слезами. Обрадованный потоком нектара его милостивого взгляда и сладких слов, он проводит пять-шесть дней в служении его стопам. Порой, с чувством бродя по лесу, он загадывает: «Если на мне покоится милостивый взгляд Кришны, пусть этот чёрный олень, что виднеется вдали, сделает ко мне три-четыре шага; если нет — пусть повернётся ко мне спиной», — и даже естественные движения оленей, зверей и птиц принимает за знаки Его милости или немилости. На околице деревни он спрашивает играющих мальчиков-брахманов, будто это Санака и другие Кумары: «Обрету ли я сына царя Враджа?» — и обдумывает их простодушный ответ «ма», то считая его смысл тёмным, то ясным. И сидя у себя дома, как скупой купец, жаждущий великого богатства: «Куда мне идти? Что делать? Каким делом добыть это желанное сокровище?» — думает он с поникшим лицом, засыпая, вставая, садясь. Домашние спрашивают о причине, а он то молчит, как немой, то притворяется. «Он теперь помешался», — говорят родные; «он от природы тупица», — невежественные соседи; «дурак», — мимансаки; «заблудший», — ведантисты; «падший», — люди обрядов; «ах, он обрёл величайшую суть!» — преданные; «лицемер», — те, кто его оскорбляет. Так его обсуждают, а он, забыв о почёте и бесчестье, попав в поток небесной реки привязанности к Бхагавану, так и живёт.