И точно так же, когда от этого начинается четвёртый глубокий обморок, является пятое — сладость вкуса Его губ, доступная языку; но является она лишь тому, кто в чувстве возлюбленной и у кого в тот миг явился желанный облик, а не другим. Затем, когда чувства, как и прежде, становятся такими и тогдашний обморок блаженства становится крайне глубоким, Бхагаван, будто не в силах его пробудить, являет шестое — щедрость. Это раздача разом, силой, всех тех [качеств] — красоты и прочего — всем его чувствам, глазам и прочим. Тогда же и према, будто знающая намёк Бхагавана, возрастая, усиливает в этом преданном избыток соответствующей жажды и, сама став для него луной, создаёт в нём будто сокрушённость натиском сотен волн океана блаженства разом; сама будто став воплощённым божеством его ума, она дарует ему такую силу, что все эти вкусы одновременно становятся бесспорными. И не надо говорить, что из-за раздробленности ума эти вкусы становятся жиже. Напротив: превращения всех чувств разом в глаза, в слух и прочее — к красоте, благозвучию и прочему — рождают неземное, непостижимое, дивное изумление и делают вкус предельно густым. Для пожара рассуждений из мирского опыта здесь нет и места: «То, что поистине непостижимо, не следует постигать рассуждением».