कुन्त्य् उवाच
भगवञ् श्वशुरो मे ऽसि दैवतस्यापि दैवतम् ॥
स मे देवातिदेवस् त्वं शृणु सत्यां गिरं मम ॥
तपस्वी कोपनो विप्रो दुर्वासा नाम मे पितुः ॥
भिक्षाम् उपागतो भोक्तुं तम् अहं पर्यतोषयम् ॥
शौचेन त्व् आगसस् त्यागैः शुद्धेन मनसा तथा ॥
कोपस्थानेष्व् अपि महत्स्व् अकुप्यं न कदा चन ॥
kunty uvāca
bhagavañ śvaśuro me 'si daivatasyāpi daivatam ||
sa me devātidevas tvaṃ śṛṇu satyāṃ giraṃ mama ||
tapasvī kopano vipro durvāsā nāma me pituḥ ||
bhikṣām upāgato bhoktuṃ tam ahaṃ paryatoṣayam ||
śaucena tv āgasas tyāgaiḥ śuddhena manasā tathā ||
kopasthāneṣv api mahatsv akupyaṃ na kadā cana ||
Кунти сказала: О владыка, ты мне свёкр, божество даже богов; ты мне бог превыше богов — выслушай правдивое слово моё. Гневливый подвижник-брахман по имени Дурвасас пришёл к отцу моему за подаянием вкусить, и его я удовлетворила. Чистотою, избеганием проступков и чистым умом, даже при великих поводах к гневу я никогда не гневалась.
1e93cc1ef906 · published Jun 20, 2026, 11:35:00 PM UTC
Available inRUPage between verses with
Кунти начинает исповедь не с оправдания, а со смирения: называет Вьясу «богом превыше богов» и клянётся говорить правду. Так признание тяжкой тайны совершается в духе предания себя высшему суду. И первое, что она вспоминает, — своё детское служение гневливому Дурвасасу, выдержанное «чистым умом», без раздражения даже при испытаниях: терпеливое смирение юной девы и стало семенем всего последующего. Стих учит, что исповедь сокрытого начинается с правдивости и смирения пред тем, кто властен судить и простить; и что кротость, незлобиво претерпевающая испытания капризного гостя, есть добродетель, угодная небу, рождающая благие, хотя и неожиданные плоды.