मन्ये पृथा वेपमाना कृशा धमनिसंतता ॥
हा तात धर्मराजेति समाक्रन्दन् महाभये ॥
भीम पर्याप्नुहि भयाद् इति चैवाभिवाशती ॥
समन्ततः परिक्षिप्ता माता मे ऽभूद् दवाग्निना ॥
सहदेवः प्रियस् तस्याः पुत्रेभ्यो ऽधिक एव तु ॥
न चैनां मोक्षयाम् आस वीरो माद्रवतीसुतः ॥
manye pṛthā vepamānā kṛśā dhamanisaṃtatā ||
hā tāta dharmarājeti samākrandan mahābhaye ||
bhīma paryāpnuhi bhayād iti caivābhivāśatī ||
samantataḥ parikṣiptā mātā me 'bhūd davāgninā ||
sahadevaḥ priyas tasyāḥ putrebhyo 'dhika eva tu ||
na caināṃ mokṣayām āsa vīro mādravatīsutaḥ ||
Думаю, Притха, трепеща, исхудалая, с проступившими жилами, вопия в великом страхе: «Увы, дитя, Дхармараджа!», взывая: «Бхима, избавь от беды!» — со всех сторон была охвачена лесным огнём, мать моя. И Сахадева, любимый ею более всех сыновей, не спас её, герой, сын Мадри.
371e66959db4 · published Jun 21, 2026, 12:15:00 AM UTC
Available inRUPage between verses with
Воображение рисует Юдхиштхире последние мгновения матери, зовущей сыновей по именам в смертном страхе, — и в этом образе скорбь достигает предела. Особенно горько ему, что Сахадева, любимец Кунти, не оказался рядом спасти её. Но это лишь домысел горюющего сердца: на деле, как поведал Нарада, Кунти не металась в ужасе, а сидела в сосредоточении, сознательно приняв смерть. Так скорбь рисует муку там, где был покой. Стих учит, что горюющее воображение нередко множит собственную боль, дорисовывая страдания умерших, которых, быть может, и не было; и что подлинное утешение — в доверии свидетельству о благом, мирном их конце, а не в мучительных домыслах любви, бередящих рану картинами небывалого ужаса.