Главная глава первой амши и, вероятно, всей книги. Парашара сперва кланяется — и уже в поклонах видно, о чём пойдёт речь: имена идут парами противоположностей («и един и множествен», «и груб и тонок», «и непроявлен и проявлен»), а Брахма, Хари и Шива названы в одной строке и об одном. Затем он честно перечисляет цепь, по которой получил учение: Брахма — мудрецы — царь Пурукутса — Сарасвата — он сам.
Дальше идёт само учение. У Брахмана четыре облика: Муж (сознающее начало), непроявленная природа, проявленный мир и Время — причём Время здесь не пустой промежуток, а действующее лицо. О природе сказано, что она есть, но её нельзя ни увидеть, ни услышать, ни измерить, и что она «и сущее, и не-сущее» — как зерно, которое ещё не дерево, но уже и не ничто.
Творение начинается с того, что Бог возмущает природу, — и тут же дано сравнение, снимающее всякую грубость: как запах одною лишь близостью волнует ум, «а не оттого, что он что-то делает». Дальше разворачивание идёт ступенями, каждая внутри предыдущей, «как зерно в кожуре»: Великое (разум), самость, тонкие первоначала, стихии. У каждой стихии своё чувство, и качества накапливаются, так что земля ощутима всеми пятью. Порознь же стихии бессильны: «не сойдясь вполне, не смогли сотворить существ».
Сойдясь, они рождают мировое яйцо, растущее «как водяной пузырь», и описано оно по-родильному: Меру — плодная оболочка, горы — послед, моря — околоплодные воды. Вселенная, стало быть, не изготовлена, а выношена. Снаружи её обнимают семь покровов, каждый вдесятеро толще предыдущего, — «как ядро внутри кокосового ореха».
А заканчивается глава двумя утверждениями, ради которых стоило пройти весь путь. Первое: «один лишь владыка Джанардана принимает имя, состоящее из Брахмы, Вишну и Шивы» — три имени по трём делам, лицо одно. И второе, самое смелое: «творец, он творит себя самого». Мир не изделие, положенное рядом с мастером; творение — это разворачивание себя. Оттого он и «сотворяемое, и творец, и хранящий, и хранимый».
Сперва уточнение, без которого предыдущая четвёрка была бы понята неверно. Выше всех четырёх обликов есть ещё нечто — то самое «чистое», что видят мудрые. Облики не исчерпывают его: они как одежды, а не как тело.
А потом — образ, ради которого стоило дочитать до этого места. Всё, что сейчас будет рассказано, — творение миров, разворачивание стихий, гибель и новое созидание, — предложено слушать «словно о затее играющего ребёнка».
Образ этот выбран точно. Ребёнок строит и рушит не потому, что ему что-то нужно, и не потому, что кто-то велел. У него нет ни корысти, ни принуждения — есть только избыток сил, который просится наружу. Так и здесь: у Бога нет нужды, которую творение мира могло бы удовлетворить. Оно делается не зачем-то.