Ады помещены ниже земли и ниже воды — ниже самих патал. Паталы были жильём, здесь расплата, и это разные места. Названо двадцать восемь адов, и сказано, что перечень ими не кончается.
Список вин открывается неожиданно: первым назван не убийца, а лжесвидетель. Убийство разрушает одну жизнь, ложное свидетельство — саму возможность разбирать дела. Рядом «сказать неправо по пристрастию»: судить, склоняясь к своим, приравнено ко лжи.
Многое в перечне идёт вразрез с привычным. Делающий стрелы и мечи отвечает наравне с теми, кто ими бьёт: ответственность протянута назад, к мастеру. Виной названа не порубка леса, а порубка попусту. Не торговля, а занятие, чуждое своему месту: брахман за прилавком. И совсем малое — съел сладкое в одиночку: не отнял, а не поделился.
В середине главы стоит образ, стоящий всего остального: обитателям ада боги видятся висящими вверх ногами, а богам — обитатели ада. Оба смотрят и оба видят перевёрнутого; где верх, а где низ, зависит от того, откуда смотришь. Дана и лестница живущих, где каждая ступень — тысячная доля предыдущей, и ровный счёт: сколько существ на небе, столько и в аду.
Затем глава переворачивается. Искупления соразмерны вине — но высшее из всех есть памятование о Кришне, и оно не соразмерно ничему. Условие названо: раскаяние; без него памятование становится приёмом. А дальше сказано так, что мимо не пройти: идущему к освобождению попадание на небо считается помехой, и стать Индрой — помеха, потому что небо «отмечено возвращением». Шёпот имени «Васудева» назван семенем освобождения.
Кончается всё самым крупным. Рай — то, что радует ум, ад — то, что его мучит. Одна и та же вещь у одного рождает радость, у другого зависть, у третьего гнев — значит, она не вещь сама по себе; счастье и горе не лежат в вещах, а возникают в том, кто смотрит. И последнее: знание есть высший Брахман — и оно же признаётся путами; ведение и неведение суть одно знание, повёрнутое в разные стороны.
Сказано резче некуда: стать Индрой — помеха. Не малая награда, не низший плод, а именно препятствие. Так о царстве богов не говорят нигде, кроме как здесь и в подобных местах.
Объяснение дано в одной строке: небо отмечено возвращением. Заслуга кончается, и заслуживший падает обратно. Место прекрасное, но снятое на срок; и чем оно лучше, тем труднее оттуда уходить.
Противопоставлено ему не подвижничество и не учёность, а шёпот имени: «Васудева». Названо оно семенем освобождения — не самим освобождением, а семенем: малым, незаметным, но растущим само.
Здесь и разгадка того, почему обе стороны — и небо, и ад — оказались в одной главе. Обе суть места, куда приходят на срок. Разница между ними велика для того, кто там окажется, но для идущего мимо — обе стоят у дороги.
И последнее слово стиха трезвое: не «не грешит», а «не идёт в ад — тот, у кого истощились падения». Падения были. Их не отрицают, их изживают.