«„Я не боюсь, о Непобедимый, твоего крайне ужасающего лица — [с его] языком, солнцеподобными глазами, изгибом бровей, стремительными свирепыми клыками; [не боюсь] венка из кишок, окровавленной гривы, ушей, [торчащих] как колья, [того,] от чьего гула испугались слоны сторон, остриёв ногтей, рассекающих врагов. Я устрашён, о ласковый к жалким, нестерпимо свирепым терзанием колеса круговорота, приведённый [в среду] пожирающих, связанный своими делами. О прекраснейший, когда же ты, довольный, позовёшь [меня] к подножию своих стоп — прибежищу избавления? Оттого я, сжигаемый во всех лонах огнём скорби, рождающейся от разлуки с приятным и соединения с неприятным, [принимая] лекарство от горя, которое само горе, — с разумом, [обращённым] не туда, — я блуждаю, о полный. Скажи мне о сопряжении со служением Тебе. Вот я, воспевая сказания об играх Твоих — любимого, доброго друга, высшего божества, воспетые Виринчею, — легко переплыву непроходимые [места], освободившись от достоинств, [обретя] общение с лебедями, чья обитель — пара Твоих стоп. Ни родители не прибежище ребёнку, о Нрисимха, ни лекарство — страждущему, ни ладья — тонущему в океане; [не помогает] и то средство, что здесь легко желанно палимому, — [ни одно из них] воплощённым, тобою оставленным без внимания“».