«„Ты один — этот мир; ибо Ты пребываешь отдельно от него в начале и в конце, и в середине. Сотворив собственным наваждением это смешение достоинств, Ты, вошедший в него, определяем ими как бы многообразный. Ты — это сущее и не-сущее, о владыка, и Ты же иное, чем оно; наваждение — вот этот разум о „своём“ и „чужом“, он бессмыслен. Вложив этот мир в себя, среди вод растворения, Ты лежишь собою, переживая своё счастье, нестремящийся; с очами, сомкнутыми йогою, впитавший в себя сон, стоящий в четвёртом, — и не сопрягаешься ни со тьмою, ни с достоинствами. Это самое Твоё тело, побуждаемое собственною силою времени, — [источник] свойств природы, сокрытый в себе; и когда Ты, лежащий на Ананте в водах, вышел из сосредоточения, из пупа возник великий лотос — как из своего зёрнышка баньян. Рождённый из того поэт, не видя ничего иного, помыслив, что Ты — семя, простёртое в нём, [искал] снаружи; погружаясь в воды сто лет, он не нашёл. Как же, когда росток уже взошёл, найти семя?“»