संन्यासीति च सर्वधर्मान्परित्यज्य निर्ममो निरहङ्कारो भूत्वा ब्रह्मेष्टं शरणमुपगम्य तत्त्वमसि अहं ब्रह्मास्मि सर्वं खल्विदं ब्रह्म नेह नानास्ति किञ्चनेत्यादिमहावाक्यार्थानुभवज्ञानाद्ब्रह्मैवाहमस्मीति निश्चित्य निर्विकल्पसमाधिना स्वतन्त्रो यतिश्चरति स संन्यासी स मुक्तः स पूज्यः स योगी स परमहंसः सोऽवधूतः स ब्राह्मण इति
saṃnyāsīti ca sarvadharmānparityajya nirmamo nirahaṅkāro bhūtvā brahmeṣṭaṃ śaraṇamupagamya tattvamasi ahaṃ brahmāsmi sarvaṃ khalvidaṃ brahma neha nānāsti kiñcanetyādimahāvākyārthānubhavajñānādbrahmaivāhamasmīti niścitya nirvikalpasamādhinā svatantro yatiścarati sa saṃnyāsī sa muktaḥ sa pūjyaḥ sa yogī sa paramahaṃsaḥ so'vadhūtaḥ sa brāhmaṇa iti
«Отрешённый» же — тот, кто, оставив все законы, став лишённым «моего» и самости, придя за прибежищем к желанному Брахману и от знания-переживания смысла великих речений — «то ты еси», «я есмь Брахман», «всё это поистине Брахман», «нет здесь никакого многообразия» — решив: «я и есмь Брахман», ходит самостоятельным подвижником в безальтернативном самадхи. Он — отрешённый, он — свободный, он — почитаемый, он — йогин, он — высший лебедь, он — отринувший, он — брахман.
24f385c8198f · publicado 2 ago 2026, 1:16:47 UTC
Disponible enRUPasa de verso en verso con
Самое длинное определение книги — и в нём, посреди адвайтических речений, стои́т **фраза из Гиты**, и стои́т так, что мимо неё не пройти.
**Сарва-дхармāн паритьяджья** — «оставив все законы». И следом: **шаранам упагамья** — «придя за прибежищем».
Это не совпадение и не заимствование мысли: это **половина чарама-шлоки**, последнего наставления Гиты, где Господь говорит: «Оставив все законы, **ко Мне одному** приди за прибежищем; Я освобожу тебя от всех грехов, не скорби».
Книга взяла оба глагола — и подставила на место «Меня» **брахма**.
Спросим же просто. **К кому приходят за прибежищем?** Прибежище — слово отношения: у него всегда двое, ищущий и дающий. К самому себе не прибегают; к тому, что «не имеет второго», прибегнуть невозможно, ибо прибегающий уже второй. Если различия нет, слово **шаранам** пусто — а оно стои́т.
И стои́т при нем ещё одно, тоже отношения: **ишта** — «желанный, излюбленный». Не «единственно сущий», а **желанный**. Желают всегда Другого.
Оттого и читаем: **сама эта книга, доведя своё учение до конца, вынуждена заговорить языком преданности** — прибежище, желанность, оставление всех законов. По нашему счёту это и есть верное учение; недостаёт ему только Имени, которое Гита называет прямо: **мам экам**, «ко Мне одному».
О самом же **«ахам брахмасми»** мы говорили в единице 8 и повторим коротко: душа духовна, вечна и сознательна, того же света, что её Владыка, — и в этом смысле речение верно; но «того же света» не значит «то же лицо». Баладева и Джива читают **со'хам** как «я — **Его**»; и такое чтение единственное, при котором остальные слова этой же строки — прибежище, желанность — не делаются лишними.
А титулы в конце перечислены щедро: **свободный, почитаемый, йогин, парамахамса, авадхута, брахман**. Последний тут особенно к месту: определив в единице 11, что сословие не в коже и не в кости, книга кончает тем, что **брахманом делает состояние, а не рождение**.