Глава начинается одной из самых человеческих сцен в пуранах. В начале кальпы на лоне Брахмы является синевато-багряный младенец и звонко плачет. «Отчего ты плачешь?» — «Дай мне имя». Он плачет не от боли и не от страха, а оттого, что безымян: существу мало быть, ему надо быть кем-то. Имя дают прежде утешения — Рудра, «Ревущий», от самого этого плача. И он заплакал ещё семь раз, покуда не получил всех восьми имён.
Восьми именам даны восемь мест: солнце, вода, земля, ветер, огонь, пространство, месяц — и восьмым посвящённый брахман. Один человек у жертвенного огня занимает во вселенском теле то же место, что и солнце. Даны им и восемь жён — у огня Сваха, у посвящённого само Посвящение, — и восемь сыновей, по большей части планеты. Не «всё взаимосвязано», а куда конкретнее: всё в родстве.
В трёх строках, без единой подробности, пересказана история Сати: гнев на Дакшу, оставленное тело, новое рождение дочерью Химавата. И одно слово, которое всё держит: Хара взял в жёны Уму — «ту же самую». Тело оказалось одеждой, а не ею самой.
Затем Майтрея прямо ловит рассказчика на несходстве: как же так, ведь Шри вышла из молочного океана при пахтанье амриты, а ты говоришь, что она родилась у Бхригу? Пурана не прячет нестыковку — она вытаскивает её наружу, и ответ выходит в двадцать раз длиннее вопроса.
Ответ снимает сам вопрос: она вечна и от него неотлучна. Дальше идёт длинная череда пар, и устроены они все одинаково: он — то, что стоит за, она — то, в чём это выходит наружу. Он смысл — она слово, он закон — она доброе дело, он огонь — она возглас, которым в огонь подают. Месяц и его сияние: разделить нельзя даже мысленно. Океан и прибой: до самого океана мы не достаём, а прибой — вот он. Лиана и дерево. Войско и военачальник — причём сила это она. И наконец попросту: жених и невеста.
В перечень попали и жажда с алчбой — те самые, что в прошлой главе стояли среди порождений Смерти. Испорченного вещества в мире нет; есть неверное направление.
А кончается всё чертой под двадцатью стихами: «да к чему тут долгая речь?» Среди богов, зверей, людей и прочих всё мужское — Хари, всё женское — Шри, и кроме этих двоих нет ничего.
Теперь двоих узнаю́т во всём, что есть на месте обряда, — и разобрано оно до последней мелочи: навес, алтарь, столб, дрова, трава, лепёшка, масло, возглас, распев, огонь.
Это не поэтическое умножение образов. Смысл вот в чём: на месте жертвоприношения нет ни одной вещи, которая была бы просто вещью. Дрова — это Шри. Трава, которую расстелили, — это он. Даже покой, где сидит жена жертвователя, назван по имени.
И обратите внимание на пары: он огонь — она возглас, которым в огонь подают. Он лепёшка — она масло, которым лепёшку поливают. Всякий раз одно без другого не работает.
Отсюда простая мысль об обряде вообще: он совершается не для того, чтобы вызвать божество откуда-то. Всё, что расставлено вокруг, уже оно и есть — вопрос лишь в том, узнаёт ли это совершающий.