«И она, увидев того лучшего из красавцев, с обрадованным лицом, в своих покоях, недоступных взорам мужчин, услаждалась вместе с сыном Прадьюмны. Драгоценнейшими одеждами, венками, благовониями, курениями, светильниками, сиденьями и прочим, питьём, пищею и лакомствами, и речами он был почтён служением. Сокрытый в девичьих покоях, ею, чья нежность постоянно возрастала, он не замечал вереницы дней — [тот], чьи чувства похищены Ушею. Её, так наслаждаемую героем Яду, утратившую обет, они приметили по признакам, [что она] весьма довольна, — по неутаимым. Стражи доложили: „О царь, мы у твоей дочери примечаем поведение девы, позорящее род; и у охраняемой нами, неотлучными, в доме, о владыка, у девы, недоступной взорам мужчин, — осквернения мы не разумеем“. Затем встревоженный Бана, услышавший об осквернении дочери, поспешно достигнув девичьих покоев, увидел вождя Яду — сына Камы, единственного красавца мира, тёмного, в жёлтом одеянии, лотосоокого, мощнорукого, с лицом, украшенным блеском серёг и кудрей и улыбчивым взглядом, играющего в кости с милою, приветливою, с гирляндою [в] кункуме с её груди от касания тела, носящего на руках весеннюю жасминовую [гирлянду], сидящего перед нею, — увидев, изумился. Увидев его вошедшим, окружённым вооружёнными стражами и ратями, Мадхава, подняв железную палицу, встал — как Губитель с жезлом, желая убить; тех, кто со всех сторон подползал, желая схватить, он бил — как вожак стада вепрей псов; они, избиваемые, вышли из дворца с разбитыми головами, бёдрами и руками, разбежались. Его, бьющего своё войско, могучий сын Бали, разгневанный, связал змеиными путами; Уша, весьма охваченная скорбью и унынием, услышав, что он связан, с глазами в слезах, зарыдала».