«„Счастливо рассвела эта ночь: непременно сбылись благопожелания городских женщин, которые будут пить лицо владыки Враджа, когда он войдёт, — хмель улыбки, изливаемой уголками глаз. Мукунда, чьё сознание захвачено их медово-нежными речами, став подвластным [им], хоть и владеющий умом, — как вернётся к нам, деревенским бабам, — блуждающий среди [их] застенчивых улыбок и игривости? Ныне непременно там будет великий праздник для глаз Дашархов, Бходжей, Андхаков, Вришни и Сатватов и тех, кто на пути увидит сына Деваки — усладу Шри, вместилище достоинств. Да не будет у такого немилосердного имя „Акрура“: он чрезмерно суров, кто, не утешив весьма опечаленный люд, уводит милого из милых за предел пути. Этот, с невлажным разумом, взошёл на колесницу; и вот эти, дурно опьянённые, торопят вслед за ним пастухи на повозках; и старшими [это] оставлено без внимания, и судьба ныне действует нам вопреки. Удержим Мадхаву, подойдя [к нему]: что нам сделают старшие в роду и родня — у нас, чьи жалкие сердца разбиты судьбою, [оторванных] от близости Мукунды, которую и на полмига не оставить? Собрания раса, [где] его любовь, прелестные улыбки, милые речи, игривые взгляды и объятия, в которых ночи проходили у нас, как мгновение, — без него, о пастушки, как же нам перейти неодолимую тьму? Кто на исходе дня, входя во Врадж, окружённый пастухами, друг Ананты, с кудрями и венком, осыпанными пылью от копыт, играя на флейте, улыбчивым косым взглядом истощает сердце, — без него как же нам быть?“ Так говоря, весьма измученные разлукою, жёны Враджа, чьи умы прилепились к Кришне, отбросив стыд, рыдали в голос: „Говинда! Дамодара! Мадхава!“».