वस्तुनो यद्य् अनानात्व आत्मनः प्रश्न ईदृशः
कथं घटेत वो विप्रा वक्तुर् वा मे क आश्रयः
पञ्चात्मकेषु भूतेषु समानेषु च वस्तुतः
को भवान् इति वः प्रश्नो वाचारम्भो ह्य् अनर्थकः
मनसा वचसा दृष्ट्या गृह्यते ऽन्यैर् अपीन्द्रियैः
अहम् एव न मत्तो ऽन्यद् इति बुध्यध्वम् अञ्जसा
गुणेष्व् आविशते चेतो गुणाश् चेतसि च प्रजाः
जीवस्य देह उभयं गुणाश् चेतो मद्-आत्मनः
गुणेषु चाविशच् चित्तम् अभीक्ष्णं गुण-सेवया
गुणाश् च चित्त-प्रभवा मद्-रूप उभयं त्यजेत्
vastuno yady anānātva ātmanaḥ praśna īdṛśaḥ
kathaṃ ghaṭeta vo viprā vaktur vā me ka āśrayaḥ
pañcātmakeṣu bhūteṣu samāneṣu ca vastutaḥ
ko bhavān iti vaḥ praśno vācārambho hy anarthakaḥ
manasā vacasā dṛṣṭyā gṛhyate 'nyair apīndriyaiḥ
aham eva na matto 'nyad iti budhyadhvam añjasā
guṇeṣv āviśate ceto guṇāś cetasi ca prajāḥ
jīvasya deha ubhayaṃ guṇāś ceto mad-ātmanaḥ
guṇeṣu cāviśac cittam abhīkṣṇaṃ guṇa-sevayā
guṇāś ca citta-prabhavā mad-rūpa ubhayaṃ tyajet
«Если у вещи — у атмана — нет множественности, то как возможен такой ваш вопрос, о брахманы? И какая опора у меня, говорящего? Когда существа состоят из пяти стихий и по существу одинаковы, ваш вопрос „кто ты?“ — лишь затея речи, бессмысленная. Что схватывается умом, речью, взором и прочими чувствами — то я и есть, и нет ничего иного помимо меня: так уразумейте прямо. Сознание входит в гуны, и гуны — в сознание, о дети; но для дживы, чья суть — я, и то и другое — гуны и сознание — есть тело. И ум, вошедший в гуны от неотступного служения гунам, и гуны, рождённые умом, — тот, чей облик — я, пусть оставит и то и другое».
dac6e65d1b3a · опубликовано 16 авг. 2026 г., 06:00:00 UTC
Доступно наRUЛистайте стихи клавишами
Вактур ва ме ка ашраях — «и какая опора у меня, говорящего?» Хамса отвечает не на вопрос, а на его устройство: если множественности нет, то нет и того, кем Он мог бы отдельно оказаться. И довод обращён на самого себя тоже — «у меня, говорящего». Возражение не поставлено сверху вниз: спрашивающий и отвечающий подведены под одно правило, и разговор о лицах кончается для обоих.
Вача-арамбхо хи анартхаках — «затея речи, бессмысленная». Оборот «вача-арамбхана» знаком по Чхандогье, где им объясняют, что глиняный горшок есть только имя, а вещь — глина. Здесь тот же ход приложен к живым: пять стихий у всех одни, различие держится на назывании. Вопрос назван не дерзким и не глупым, а пустым — у него нет предмета, а не ответа.
Ахам эва на маттах аньят — «то я и есть, и нет ничего иного». Сказано о том, что берётся умом, речью, взором и прочими чувствами, — то есть обо всём воспринимаемом без изъятия. Утверждение не отменяет восприятия и не объявляет его ложным. Переменяется не то, что видно, а кому оно приписано; и добавлено «анджаса», прямо, — без обхода через рассуждение.
Дживасья деха убхаям — «и то и другое есть тело». Вот развязка петли, которую не смог развязать Брахма. Пока сознание и гуны рассматривают как две стороны, они держатся друг за друга без конца. Хамса переносит обе в один разряд — обе названы телом. Разнимать их не нужно: они на одной стороне черты, а джива — на другой.
Гуна-севая — «от служения гунам». Указано, чем именно ум вошёл в гуны: не единожды и не по случайности, а «абхикшнам», неотступно, привычкой. Так объяснено, почему круг казался неразрывным: сцепление наросло от повторения, и потому оно прочно, но не первично.
Мад-рупа убхаям тьяджет — «чей облик — я, пусть оставит и то и другое». Ответ на вопрос сыновей Брахмы дан одним словом «убхаям», обоё: не выбирать между сознанием и гунами, а отпустить их вместе. И условие поставлено впереди действия — «мад-рупа», тот, чей облик Он. Сперва названо, кем надо быть, потом — что оставить, и в этом порядке всё различие с обычным отречением.