यावन्नाश्रयते दुः खं यावन्नायान्ति चापदः । यावन्नेन्द्रियवैकल्यं तावच्छ्रेयः समभ्यसेत्
यावत्तिष्ठति देहो ऽयं तावत्तत्त्वं समभ्यसेत् । सन्दीप्तकोशभवने कूपं खनति दुर्मतिः
कालो न ज्ञायते नानाकार्यैः संसारसम्भवैः । सुखं दुःखं जनो हन्त न वेत्ति हितमात्मनः
जातानार्तान्मृतानापद्भष्टान्दृष्ट्वा च दुः खितान् । लोको मोहसुरां पीत्वा न बिभेति कदाचन
सम्पदः स्वप्नसंकाशा यौवनं कुसुमोपमम् । तडिच्चपलमायुष्यं कस्य स्याज्जानतो धृतिः
शतं जीवितमत्यल्पं निद्रालस्यैस्तदर्धकम् । बाल्यरोगजरादुः खैरल्पं तदपि निष्फलम्
प्रारब्धव्ये निरुद्योगी जागर्तव्ये प्रसुप्तकः । विश्वस्तश्च भयस्थाने हा नरः को न हन्यते
तोयफेनसमे देहे जीवेनाक्रम्य संस्थिते । अनित्याप्रयसवासे कथ तिष्ठति निर्भयः
अहिते हितसंज्ञः स्यादध्रुवे ध्रुवसंज्ञकः । अनर्थे चार्थविज्ञानः स्वमर्थं यो न वेत्ति सः
पश्यन्नपि प्रस्खलति शृण्वन्नपि न बुध्यति । पठन्नपि न जानाति देवमायाविमोहितः
तन्निमज्जज्जगदिदं गम्भीरे कालसागरे । मृत्युरोगजराग्राहैर्न कश्चिदपि बुध्यते
प्रतिक्षणभयं कालः क्षीयमाणो न लक्ष्यते । आमकुंभ इवांभः स्थो विशीर्णो न विभाव्यते
yāvannāśrayate duḥ khaṃ yāvannāyānti cāpadaḥ / yāvannendriyavaikalyaṃ tāvacchreyaḥ samabhyaset
yāvattiṣṭhati deho 'yaṃ tāvattattvaṃ samabhyaset / sandīptakośabhavane kūpaṃ khanati durmatiḥ
kālo na jñāyate nānākāryaiḥ saṃsārasambhavaiḥ / sukhaṃ duḥkhaṃ jano hanta na vetti hitamātmanaḥ
jātānārtānmṛtānāpadbhaṣṭāndṛṣṭvā ca duḥ khitān / loko mohasurāṃ pītvā na bibheti kadācana
sampadaḥ svapnasaṃkāśā yauvanaṃ kusumopamam / taḍiccapalamāyuṣyaṃ kasya syājjānato dhṛtiḥ
śataṃ jīvitamatyalpaṃ nidrālasyaistadardhakam / bālyarogajarāduḥ khairalpaṃ tadapi niṣphalam
prārabdhavye nirudyogī jāgartavye prasuptakaḥ / viśvastaśca bhayasthāne hā naraḥ ko na hanyate
toyaphenasame dehe jīvenākramya saṃsthite / anityāprayasavāse katha tiṣṭhati nirbhayaḥ
ahite hitasaṃjñaḥ syādadhruve dhruvasaṃjñakaḥ / anarthe cārthavijñānaḥ svamarthaṃ yo na vetti saḥ
paśyannapi praskhalati śṛṇvannapi na budhyati / paṭhannapi na jānāti devamāyāvimohitaḥ
tannimajjajjagadidaṃ gambhīre kālasāgare / mṛtyurogajarāgrāhairna kaścidapi budhyate
pratikṣaṇabhayaṃ kālaḥ kṣīyamāṇo na lakṣyate / āmakuṃbha ivāṃbhaḥ stho viśīrṇo na vibhāvyate
Пока не настигло страдание, пока не пришли беды, пока нет расстройства чувств — до тех пор пусть усердно осваивает то, что благо. Пока стоит это тело, до тех пор пусть осваивает истину: неразумный копает колодец, когда дом с кладовой уже в огне. Времени не замечают из-за разных дел, порождённых круговоротом; радость, боль — а своего блага человек, увы, не знает. Видя рождённых, страждущих, умерших, сражённых бедой и мучимых, мир, выпив хмель заблуждения, всё же никогда не страшится. Богатства подобны сну, юность подобна цветку, жизнь мимолётна, как молния, — у кого из знающих это будет самоуспокоенность? Жизнь в сто лет совсем коротка, половину её берут сон и лень, детство, недуг, старость и боль — остаётся малое, да и то бесплодно. Бездеятельный, когда надо начинать; крепко спящий, когда надо бодрствовать; беспечный в месте страха — увы, какой человек не будет сражён? В теле, подобном водяной пене, занятом и устроенном живым существом, в непрочном чужом жилище — как пребывает он бесстрашным? В неблагом видит благо, в непрочном — прочное, в бесцельном усматривает цель — тот, кто не знает своей цели. Хоть и видя, спотыкается; хоть и слыша, не понимает; хоть и читая, не знает — обманутый божественной майей. Тонет этот мир в глубоком океане времени с крокодилами смерти, недуга и старости, и никто того не сознаёт. Время, страшное каждый миг, убывает — и того не примечают: как сырой кувшин, стоящий в воде, расползается, и этого не распознать.
f0c025ad65e5 · опубликовано 3 сент. 2026 г., 03:06:16 UTC
Доступно наRUЛистайте стихи клавишами
Здесь книга переходит от устройства мира к устройству внимания. Речь идёт не о том, что человек не знает о смерти, — он видит её ежедневно: рождённых, страждущих, умерших, сражённых бедой. Речь о том, что видеть и знать оказались разными вещами. Формула «хоть и видя — спотыкается, хоть и слыша — не понимает, хоть и читая — не знает» вынесена в середину куска именно как диагноз: препятствие не в нехватке сведений.
Горящий дом, в котором начинают копать колодец, — самый точный образ всей главы. Он не про лень, а про несоответствие срока делу: колодец нужен, копать надо, но копать надо было раньше. Тот же счёт ведут стихи о ста годах: половину берут сон и вялость, остальное — детство, болезни, старость и боль, и остаток «да и то бесплоден». Это не призыв к унынию, а арифметика, из которой следует единственный вывод — начинать сейчас, пока чувства ещё служат.
Сырой кувшин, стоящий в воде, добавляет к этому то, чего нет в образе тигрицы и врагов. Кувшин никто не разбивает; он расползается сам, и разрушение незаметно ровно до того мгновения, когда его уже нельзя остановить. Так и время: страшно оно каждый миг, а замечается только на исходе. Отсюда и слово о «чужом жилище»: тело описано как снятое, а не своё, — не для того, чтобы им пренебрегали, а чтобы за прочность его не принимали.