«„Я, о великий бог, изнемогший от любви у этих пастушек, иного дела не знаю — и даже себя самого. Играю с нею постоянно, покорённый её любовью; её же знай моею возлюбленной Радхикою, высшим божеством. И кругом неё смотри — подруги, сотнями тысяч; вечны все они, о Рудра, как я, чей образ вечен. Пастухи, коровы и пастушки, всегда мой Вриндаван — всё это именно вечно, состоящее из расы сознания и блаженства. Знай мой Вриндаван зовущимся корнем блаженства: одним лишь вхождением в который вновь в круговорот не войдёт. Какой глупец, достигнув моей обители, вновь идёт в иное место, — тот именно самоубийца; истинно, истинно мною сказано. Оставив Вриндаван, никуда я не ухожу; я обитаю вместе с нею именно здесь всегда. Так поведано всё, что было в сердце твоём, о Рудра; скажи мне теперь, что иное желаешь услышать“. Затем сказал мне Владыка: „Хорошо, Рудра, тобою сказано; ведь это в высшей степени тайное — хранить со тщанием“.»