Власть Хираньякашипу описана не завоеваниями, а списком занятых должностей: он сам Индра, сам солнце, сам ветер, сам Яма, сам казначей. Он не отменил богов — он занял их места, оставив имена; а боги бродят по земле, притворяясь людьми.
Всё начинается с обычного вопроса ребёнку, вернувшемуся из школы: прочитай, что выучил. И мальчик читает один стих — «склонился я пред Неколебимым», в котором нет ни слова против отца. Но отец, у которого все должности мира, слышит, что сын склонился перед кем-то другим.
Первый удар приходится по учителю («брахман только по имени»): искать, кто научил, легче, чем поверить, что ребёнок додумался сам. Учитель отвечает просто: не я. А мальчик переворачивает вопрос: наставляющий всех один, и он в сердце.
Дальше они говорят о разном. Отца задевает не имя Вишну, а то, что это сказано при нём («здесь, дерзко, передо мною»); сын же говорит не о том, кто главнее, а о том, что есть. И произносит то, за что его погубят: «не только мой, но и твой» — он не отнимает, а включает.
Потом идут казни, и каждый раз мальчик объясняет отцу, что происходит. Оружие: он не просит пощады, а произносит клятву правдой — и просит не за себя, а чтобы «оружия не одолели вас». Змеи: он не превозмогает боль, он не сознаёт тела, и палачи докладывают, что у них сломаны клыки, а у него цела кожа. Слоны: «бивни сломались — но это не моя сила». Костёр: «батюшка, этот огонь меня не жжёт; я вижу здесь прохладные лица сторон света, устланные лотосами».
Жрецы выторговывают ему жизнь доводом пользы — не «жечь ребёнка дурно», а «не трать гнев на мальчика, трать на богов». Его возвращают в школу переучиваться — и он превращает школу дайтьев в собственную.
Его наставление сверстникам — лучшее в главе. Что мы зовём счастьем? Утоление голода, жажды, холода — всякий раз прекращение неудобства; наше счастье не вещь, а вычитание страдания, и затёкшему телу даже удар кажется удовольствием. Сколько заведёшь владений, столько вложишь себе страдания: милые уму связи — колышки, вбиваемые в сердце; и что в доме, то и в уме, где бы ты ни был.
Вся жизнь разыграна им в трёх репликах: «начну, когда вырасту», «начну, когда состарюсь», «что я теперь сделаю, если не сделал, когда мог». Каждая разумна на своём месте, губит их порядок; и вывод — начинать надо в детстве, потому что другого времени не будет.
Потом перебраны все случаи, какие бывают: всем плохо — ненавидеть некого; другим хорошо, а мне плохо — радуйся; меня ненавидят — они тоже достойны жалости. Это говорит тот, кого травили змеями и жгли.
А кончается наставление строкой, которую стоит помнить целиком: «ровность и есть почитание Неколебимого». Не «почитай, и станешь ровным», а сама ровность и есть почитание — определение самое короткое и самое проверяемое.
Наставление кончается строкой, которую стоит запомнить целиком: саматвам арадханам ачьютасья — «ровность и есть почитание Неколебимого».
Вдумаемся, что тут сказано. Не «почитай его, и обретёшь ровность», а наоборот: сама ровность и есть почитание. Ровный ко всем уже чтит его, даже не совершая обряда; неровный не чтит, сколько бы ни совершал.
Это самое короткое определение богопочитания во всей амше — и самое проверяемое. Тут не спросишь себя, довольно ли ты предан; тут видно сразу: одинаково ли ты обходишься со всеми.
А следом — слова, которые в устах ребёнка звучат особенно веско: «довольно закона, достатка и желания: ничтожны они». Три из четырёх целей человеческой жизни, о которых говорил Прачинабархис в четырнадцатой главе, объявлены мелочью. Остаётся четвёртая.
И последний образ: бесконечное древо Брахмана, к которому они прибегли. Не покровитель и не крепость — дерево. Под ним стоят, от него кормятся, в его тени живут. И плод с него, обещано, будет великий.