Санкхья предложена не как сведения об устройстве мира, а как средство от привычки делить: обещано, что различающее заблуждение оставят тотчас. Раздвоение описано как событие с самим великим — оно «стало» двояким, а не отделило от себя что-то; и деление вышло неровным, ибо одна из половин, пракрити, сама названа состоящей из обеих. Разделено не на дух и материю, а на знающее и знаемое, и потому одно без другого не наблюдается. Гуны возникают от двойного действия — возмущения и соизволения, причём соизволение важнее: пуруша ничего не делает и всё-таки участвует. Первое, что появляется из гун, есть связь, а не вещь. Самость названа не свойством человека, а ступенью творения — она была прежде всякого человека; и определена точнее всего как сложенная из сознающего и несознающего, отчего и способна приписать одному свойства другого. Три её вида дают воспринимающее, воспринимаемое и ведающее божество — все из одного корня, и потому они подходят друг к другу, как ключ к замку. Ни одно начало не творит в одиночку, а яйцо вселенной названо не изделием и не темницей, а лучшим жилищем. Творцу приданы три условия разом — подвиг, раджас и милость, — и ни одного из них не довольно порознь. Мир описан как дом с этажами и приставленной прислугой, но оговорка об обители вне трёх вставлена прежде, чем перечень успел показаться исчерпывающим. Верхний предел деяния указан числом этажей; из всех путей единственный ведёт не в место, а к лицу. Небеса и ады оказались колебанием одной волны. Сущим названо не то, что в середине, а то, что было в начале и останется в конце; изделие из золота признано не ложным, а служебным — отменена не вещь, а окончательность её имени. Истина определена по устойчивости в переделках: истинно то, из чего лепят. Срок творения назван не годами, а продолжительностью взгляда — мир держится вниманием, и потому конец его наступает без разрушителя. Гибель вселенной названа тем же словом, что и смерть человека, а лестница свёртывания начата с кухни: тело в пищу, пища в зерно, зерно в землю. Каждая стихия исчезает не в соседней, а в своём отличительном свойстве; разбирают и глядящего, иначе осталось бы кому смотреть на исчезающее; обратный ход в точности повторяет прямой. Непроявленное растворяется во времени, а время — в дживе, джива — в Нём, и ряд обрывается там, где растворяться больше некуда. Атман опознан по тому, что при нём различение и заводится, и кончается. Заблуждение выводится не доводом, а светом — как тьма при восходе; полнота знания определена двусторонностью хода, а право говорить о начале и конце — непричастностью к ним.
Кало мая-майе дживе — «время — в дживе». Лестница кончается тремя ступенями, каждая короче предыдущей: время уходит в дживу, джива — в Него, а Он — ни во что: «атма-стхах», пребывающий в себе. Ряд обрывается там, где растворяться больше некуда, и это единственный признак последнего, какой глава даёт.
Викальпа-апая-лакшанах — «чей признак — появление и исчезновение различения». Определение странное на слух: атман опознаётся по тому, что при нём различение и возникает, и пропадает. Не по свету, не по блаженству, не по вечности. Он назван местом, где разница заводится и где она кончается, — и потому вся глава, начавшаяся с раздвоения единого, здесь и замыкается.
Вьомни ива арка-удае тамах — «как тьма в небе при восходе солнца». Обещание дано не через борьбу, а через несовместимость: тьма не уходит, её просто не остаётся. И место названо точно — «хриди», в сердце, а не в разуме. Заблуждение выводится не доводом, а светом, — потому и сказано «анвикшаманасья», у того, кто исследует, то есть у смотрящего, а не у рассуждающего.
Самшая-грантхи-бхеданах — «рассекающий узел сомнения». Тот же образ узла, что и в двадцатой главе — «бхидьяте хридая-грантхих». Санкхья названа орудием рассечения, а не описанием мира. Ценность учения измерена его действием на слушателя, и в этом вся разница между ним и одиннадцатью счислениями двадцать второй главы.
Пратилома-ануломабхьям — «вспять и по порядку». Названо, чем эта санкхья отличается от простого перечня: она пройдена в обе стороны — от единого к многому и обратно. Те же слова стояли в двадцать первой главе о смешанных браках и в двадцатой — о созерцании. Полнота знания определена двусторонностью хода, а не длиной списка.
Пара-авара-дриша мая — «мною, зрящим высшее и низшее». Свидетельство скреплено тем, кто его даёт: разворачивание и свёртывание описывает не участник, а видевший оба конца. Право говорить о начале и конце выведено из непричастности к ним — тот самый довод о дереве и семени, что был дан в двадцать второй главе, здесь применён к самому рассказчику.