Неизвестный поэт с юга
गच्छाम्य् अच्युत दर्शनेन भवतः किं तृप्तिर् उत्पद्यते
किं त्व् एवं विजनस्थयोर् हतजनः सम्भावयत्य् अन्यथा ।
इत्य् आमन्त्रणभङ्गिसूचितवृथावस्थानखेदासलाम्
आश्लिष्यन् पुलकोत्कराञ्चिततनुर् गोपीं हरिः पातु वः
कस्यचित् दाक्षिणात्यस्य ॥
gacchāmy acyuta darśanena bhavataḥ kiṃ tṛptir utpadyate
kiṃ tv evaṃ vijana-sthayor hata-janaḥ sambhāvayaty anyathā |
ity āmantraṇa-bhaṅgi-sūcita-vṛthāvasthāna-khedāsalām
āśliṣyan pulakotkarāñcita-tanur gopīṃ hariḥ pātu vaḥ
kasyacit dākṣiṇātyasya ||
未能识别诗律
«Ухожу я, Ачьюта. Разве от того, что на тебя глядишь, приходит насыщение? Но о двоих, что вот так стоят в безлюдье, пропащий народ полагает иное». Обняв эту пастушку, чья досада на напрасное стояние выдала себя оборотом прощания, Хари — тот, чьё тело изогнуто множеством мурашек, — да хранит вас.
cb8857831725 · 发布于 2026年9月18日 00:35:26 UTC
可用语言RU用方向键翻颂
Прощание сказано так, что отменяет само себя: «ухожу» и тут же «разве можно насмотреться». Слово āmantraṇa-bhaṅgi, «оборот прощания», указывает на эту складку речи прямо.
Досада её названа vṛthāvasthāna-kheda, «горечью напрасного стояния». Простояли рядом всю встречу и разошлись; сплетня будет всё равно — и вот это, а не сплетня, ей обидно.
Он отвечает не словом, а объятием, и признаком служит опять тело: мурашки. Ту же примету книга отмечает у него и у неё, и всякий раз она приходит прежде решения.