Отец наконец спрашивает по существу: выучил или родился таким? Другого он вообразить не может. Ответ отсекает обе возможности и прибавляет третью: мощь эта общая — «для всякого, у кого в сердце Неколебимый». Отец искал у сына тайну, а услышал, что тайны нет.
И объяснена неуязвимость не чудом, а отсутствием причины: беда приходит от причины, причина беды — вред другому, вреда я не причинял. Мерка при этом скромная и проверяемая: не замышлять другим злого, как не замышляешь себе. А вывод неожиданный: надлежит творить «непреложную преданность ко всем существам», ибо Хари состоит из всех существ, и другого способа быть преданным нет.
В ответ его сбрасывают со стойоджанного дворца — и земля, носительница мира, подходит и подхватывает того, кто несёт в сердце носителя мира. Потом наёмный чародей Шамбара насылает тысячу чар (мальчик беззлобен и к нему), и диск отбивает их одну за одной. Потом иссушающий ветер входит внутрь — и пребывающий в сердце выпивает его. А перебив тысячу чар, мальчик просто идёт в школу.
Там его учат науке правления, составленной наставником асуров, и отец устраивает ему безупречный экзамен, кончая словами: «желаю узнать твой помысел». Ответ Прахлады образцов по форме — «всё преподано и мною усвоено» — и неотразим по существу: четыре средства политики существуют для обхождения с друзьями и врагами, но я не вижу самих друзей и врагов; если нет предмета, на что надобны средства?
Тут же даны два определения, ради которых стоит читать главу: «дело — то, которое не ведёт к узам; знание — то, которое ведёт к освобождению; иное дело — маета, иное знание — ремесленная ловкость». И образ, объясняющий путаницу: дитя принимает светляка за огонь.
А разбор политики он завершает доводом из жизни: у тупых и нехрабрых бывают царства, значит, причина достатка не усилия, а доля; хочешь удачи — старайся в заслугах, хочешь свободы — в ровности.
Отец бьёт его ногою в грудь и проговаривается, чего боится: «иначе все миры и все дайтьи последуют мнению этого глупца». Вот и разгадка, которую искал Майтрея: страшен не сын, а его слово.
Связанного, брошенного в море, его колебание заставляет океан выйти из берегов; отец, отдавая последний приказ, вслух перечисляет все восемь своих поражений и меняет приговор на «пусть лежит тысячу лет» — а это уже признание бессилия.
Заваленный горами на дне океана, мальчик в час ежедневного обряда читает обычную молитву. В его описи мира боги и муравьи стоят рядом. Он говорит: «ты — знание и неведение, правда и неправда, яд и амрита» — у лжи нет своего вещества.
А кончается всё переходом на первое лицо: «по всепроникновению Бесконечного — он и есть я; из меня всё, я — всё, во мне всё». Отец добивался, чтобы сын сказал «я — владыка». Сын это и произнёс — только перестав считать себя отдельным.
Две строки этой главы стоят целой книги, и их надо привести целиком:
«Дело — то, которое не ведёт к узам; знание — то, которое ведёт к освобождению. Иное дело — маета, иное знание — ремесленная ловкость».
Это определения, и притом строгие. Не всякий труд есть дело; не всякая учёность есть знание. Есть мерка, и мерка одна: связывает или развязывает.
Всё, что связывает, названо аясой — «маетой», хлопотами. Не злом, не грехом — просто беготнёй. А учёность, не ведущая к свободе, названа шильпа-наипунья — «ремесленной ловкостью», умением делать вещи. Слово не бранное: ловкость нужна и полезна. Просто она не знание.
По этой мерке наука правления, которую он выучил, оказывается ремеслом. Не ложью, не мерзостью — ремеслом, наравне с гончарным делом.
И образ, объясняющий, откуда берётся путаница: дитя принимает светляка за огонь. Светляк ведь и вправду светится. Разница обнаруживается, только когда захочешь согреться.