Дар предложен на выбор — один сын или шестьдесят тысяч, — и выбирают сами жёны. Одному сразу дано имя «продолжатель рода», прочим только число: шестьдесят тысяч оказываются испытанием счётом. Отец единственного, Асаманджаса, ждёт: «вот подрастёт — образумится», — и пока он ждёт, сын успевает стать примером для всех шестидесяти тысяч.
Боги идут жаловаться не к Индре, а к отшельнику Капиле, и жалоба земная: молодые перестают делать положенное. Ответ короче некуда: «в немногие дни сгинут». Так и выходит: царевичи, раскопав землю, видят сияющего и решают, что перед ними вор. Капила чуть-чуть поворачивает глаза, и они гибнут от огня, поднявшегося из их же тел.
Тем же путём приходит другой — без оружия и склонившись. Ему предложено что угодно, а он просит за сожжённых. Обещание дано через голову двух поколений: Гангу приведёт его внук; и сила той воды объяснена с важной оговоркой — она действует и без намерения, довольно, чтобы в реку упала кость. А Сагара, потерявший шестьдесят тысяч, принял океан в сыновья.
Далее — Кальмашапада. Проклятие Васиштхи срывается прежде, чем он разобрался: сперва проклял, потом сел размышлять. Царя, зачерпнувшего воды для ответа, останавливает жена; и он выливает проклятие не на землю и не в небо, а себе на ноги — чтобы не погубить хлеба и воды. Прозвище «пятнистоногий» дурное, а стоит за ним поступок, которому нет цены.
Потом Мулака, «Женский доспех»: мальчика, которого искал Парашурама, спрятали обнажённые женщины, обступив кольцом, — единственная непробитая броня оказалась не из железа.
Кхатванге боги предлагают любой дар, а он спрашивает, сколько ему осталось жить. Ответ: одна мухурта. Он не просит прибавки — возвращается на землю прожить эти сорок восемь минут дома и говорит не молитву, а отчёт: как брахманы были ему дороже себя, как он не преступал долга и как нигде не видел никого, кроме Ачьюты — ни в человеке, ни в скотине, ни в дереве.
Затем — Рама, и пришёл Он один, а стал четырьмя. Пересказ стремителен, но одна строка стоит всех: одним взглядом он сделал Ахалью безгрешною — не простил, а вернул отнятое. Изгнание уложено в четыре слова: «не считая ни во что желание царства». На помазании в одном ряду с богами стоят обезьяны, медведь и брат убитого врага, а среди отшельников — Вальмики, сложивший эту самую историю.
Братья возвращаются на небо, и с ними уходят горожане и селяне Кошалы — просто потому, что любили. А род идёт дальше: Мару и ныне пребывает в селении Калапа, чтобы в грядущую югу начать заново; и последний из Икшваку гибнет на Курукшетре — одной строкой сшиты два великих сказания.
Царь, оставивший близость, всё же получает наследника — от наставника.
Обычай этот в древних книгах не редкость и назван здесь без всяких оговорок; для нынешнего читателя он чужд, но составитель отмечает его как отмечают всё прочее — спокойно.
Дальше — снова семь лет во чреве, как было у Сагары. И роды описаны страшно и буднично: царица ударила плод камнем, и сын вышел. Оттого он и Ашмака, «каменный».
Внук его получил прозвище того же склада, но обстоятельства другие. Когда Парашурама истреблял кшатриев, мальчика спрятали обнажённые женщины, обступив его кольцом, — и воин не подошёл.
За то и зовут его Нарикавача, «Женский доспех». Единственная броня, которую не пробили, оказалась не из железа; и род кшатриев уцелел потому, что женщины заслонили ребёнка собою.