«„О медопийца, приятель обманщика, не касайся наших стоп усиками, [в которых] кункум с гирлянды, смятой на груди соперницы; пусть владыка Мадху несёт милость тем гордячкам; в собрании Яду он на посмешище — чей посланец таков, как ты. Однажды напоив своим обманывающим нектаром уст, он тотчас бросил нас — как цветы, подобный тебе; как же Падма служит лотосу его стоп? — верно, и у неё, увы, похищено сознание болтовнёй Прославляемого. Что ты, шестиногий, много поёшь здесь пред нами, бездомными, о владыке Яду, о древнем? Пусть о нём поют подруги друга Виджаи; у них утолена боль в груди — они, желанные, устроят тебе желаемое. На небе, на земле и в расатале — какие женщины для него труднодостижимы, для того, чьи лживо-прелестные улыбки и игра бровей? Пыли чьих стоп служит сама Удача — кто же мы? И всё же слово „Прославляемый“ — на стороне убогих. Убери ногу с моей головы; я знаю тебя, искушённого в умасливании льстивыми словами, пришедшего с посольством от Мукунды; ради него мы оставили здесь детей, мужей и иные миры, — а он бросил [нас], неблагодарный: что же в нём можно склеить? Как охотник, повадкою хищника он пронзил владыку обезьян; женщину, шедшую по желанию, сделал безобразной — сам покорённый женою; и Бали, съев подношение, связал, как ворона; потому довольно дружбы с Тёмным! — [но] трудно оставить смысл рассказов о нём. Те, у кого одним вкушением капли ушного нектара — игр, о которых рассказано, — стряхнута природа двойственностей, погибшие [для мира], тотчас, оставив жалкий дом и семью, многие здесь, убогие, как птицы, ходят нищенствуя. Мы, верившие его лживым речам, как истине, — точно неразумные лани [верят] крику охотника, жёны Кришны, — видели это не раз — с жестокою болью страсти от касания его ногтей; о уговорщик, пусть говорится о другом. О милый друг, ты снова пришёл, посланный милым? Избери, о чём просишь; ты почитаем мною, милый; как же ты уводишь нас туда, где неотвязная двойственность? На груди у него, кроткий, всегда пребывает вместе [с ним] супруга Шри. Ужели, вот, сын почтенного ныне пребывает в Мадхупури? Вспоминает ли он отчие дома, кроткий, и родню, и пастухов? Поминает ли он когда-нибудь речи о нас, служанках? Когда же он возложит на голову руку, благоухающую агуру?“»