«Так же достигший старости, убывающий силою, охваченный телом старостью и сединою, подверженный недугам, мучимый дрожащими членами, одышкою и кашлем, с блуждающими мутными глазами, с горлом, полным мокроты, бранимый сыновьями, жёнами и прочими, — обуреваемый тревогою: „когда я умру?“ — и: „когда я умру, как сберегут сыновья нажитое мною добро — дом, поле и прочее? Или чьим оно будет? Когда моё богатство отнято чужими, как будет прокормление сыновей и прочих?“ — залитый страданием от „моего“, тяжко вздохнув, снова и снова вспоминая дела, содеянные в свой век, и через мгновение забывая, и постоянно близкий к смерти; мучимый недугом, истерзанный внутренним жаром, мгновение на ложе, мгновение на лежанке, перебираясь оттуда-отсюда, мучимый голодом и жаждою, с великою жалкостью просящий: „дайте хоть немного воды“, — и там, творя в уме великую неприязнь к говорящим: „охваченным жаром вода не во благо“, — становится он слабым сознанием. И затем, не способный к движению рук и ног, окружённый плачущими родичами, бессильный говорить, преданный тревоге: „чьим будет нажитое мною богатство?“ — с мутными от слёз глазами, с хрипящим горлом, — когда дыхание вышло из тела, устрашаемый посланцами Ямы, стянутый петлёю, вкушает он ады и прочее, как прежде».