Nārada Purāṇa

Книга открывается поклоном Наре и Нараяне — двум подвижникам, а не одному владыке, — тем же, каким начинается «Махабхарата». В лесу Наймиша двадцать шесть тысяч мудрецов подвизаются, освобождения ища; описаны они через отрицания: без «моего», без «я», независтливые, и среди их достоинств названо самое обыденное — «победившие пищу». Одни чтут жертвой, другие знанием, третьи преданностью, и спор о старшинстве не заводится. Собравшись, они спрашивают о святых местах, об освобождении для тех, «чьё сердце палимо жаром», о неуклонной преданности и о плоде трёхвидного дела. Шаунака, старший в собрании, не берётся отвечать сам, а указывает на Суту, — и его за это обнимают и хвалят. Мудрецы идут в Сиддхашрам, ждут, пока Сута завершит обряд, и просят у него угощения — знанием: боги живут лунной амритой, а учёные люди — той, что течёт из уст рассказчика. Сута обещает рассказать сказание, поведанное Санакой Нараде, и разворачивает плодословие: за одну главу — плод ашвамедхи, за две — раджасуи, а мера снижена до полушлоки. Резко сказано о тех, кто зовёт пураны «артхавадой», пустой похвальбой, и о том, кто болтает посреди чтения; но рядом стоит уступка: Нараяна милостив и к тому, кто помянул Его без всякой веры.

Риши спрашивают, как сошлись Санат-кумара и Нарада. Сута рассказывает: четверо Кумаров — вечные дети, старшие из сынов Брахмы, — шли на собрание к отцу, но, увидев по дороге Гангу, остановились омыться. Встреча, из которой выйдет вся книга, случается не в назначенном месте, а по пути. Туда приходит Нарада, кланяется старшим братьям, воспевает имена Хари и лишь потом входит с ними в воду; вопрос он задаёт, когда обряды уже сделаны и все сидят на берегу. Хвалит он собеседников не за мудрость, а за то, что они «к убогим дружество явили», и спрашивает о том же, о чём риши спрашивали в первой главе, вплоть до почитания гостя. Затем разворачивается большой гимн, построенный на противоречиях: с качествами и без качеств, без морока и морок держащий, мельчайший из малого и величайший из великого. Он же в облике Шивы — для преданных Шиве: различие путей объяснено разницей взгляда, а не разницей божеств. Среди величаний вставлено домашнее — «дитя, концом руки поднявшее гору», — а дважды помянуты спасённые: слон, вырванный из пасти крокодила, и Прахлада, укрытый от отца. Кончается хвала признанием собственной малости, слезами слушателей и обещанием: кто прочтёт этот гимн поутру, идёт в мир Вишну.

Нарада спрашивает, как первобог сотворил Брахму и прочих. Санака отвечает так, что спор о старшинстве снимается сам собою: три бога выведены из одного тела — Праджапати из правого бока, Рудра из середины, Вишну из левого, — и одного и того же зовут кто Шивой, кто Вишну, кто Брахмой; разница имён названа разницей говорящих. Знание и незнание описаны не как две вещи, а как одна сила в двух положениях: незнание — это когда мир кажется отдельным. Образы подобраны домашние: сила в угле, которая жжёт; пространство, которое кажется разделённым из-за сосудов. Творение идёт пробами — сперва животные, «сочтя недостигающими», потом боги, потом люди: творец здесь не всеведущий распорядитель, а тот, кто ищет и переделывает. Дальше мир расчерчен сверху донизу — семь миров, семь патал, семь материков и семь океанов, названных по вкусу: соль, тростниковый сок, вино, топлёное масло, простокваша, молоко, вода. Вторая половина главы — слава Бхараты, «земли дела»: боги завидуют людям и хотят родиться здесь, потому что в других местах плод лишь проедается, а здесь его наживают. Поимённо уравнены сказавший «Кришна» и сказавший «Шива» — условие для обоих одно: невреждение и благо всем существам. Кто упустил эту землю, тот «покинул корову желаний и ищет молока молочая».

Первая половина главы — о вере и преданности, и сравнения все земные: свет, от которого твари двигаются; вода, без которой не живут; земля, на которую опираются. Подвиг без сердца назван «лишь иссушением тела», а золото величиною с гору, отданное без веры, — не грехом, а убытком; дело же с верою «хоть с пылинку» противопоставлено тысяче ашвамедх. Человек без закона описан безжалостно: он «как кузнечный мех» — дышит громко, а не живёт. При этом книга, вся построенная на бхакти, ставит ей условие: сама преданность не покрывает брошенного уклада, потому что набожность, освобождающая от обычных обязанностей, слишком удобна. Преданность названа матерью всех миров — не заслугой и не приёмом, а той, у кого просто живут; рождается она от общения с преданными, и круг этот честно назван замкнутым. Вторая половина начинает житие Маркандеи. Мриканду подвизается в Шалаграме, видя все существа как себя, — и боги пугаются не злодея, а праведника. Вишну успокаивает их доводом человеческим: тому, кого самого теснят чувства и три вида страданий, просто не до чужой беды; благой не теснит другого «и во сне». Затем Он является Мриканду, обнимает его четырьмя руками и предлагает дар — но тот отказывается просить: он уже видит, и большего нет. И дар даётся не по просьбе: «Вишну — семьянин преданных», и Он придёт к нему сыном.

Мриканду, отказавшийся просить дар, женится и заводит дом: отшельничество здесь не конец пути, а его часть. Сын растёт, «как месяц в светлую половину», и первое, чему учит его отец, — кланяться людям; всё наставление состоит из простых распоряжений: вода солнцу, чтение, дары, не ссориться, держаться благих. Дар, который Маркандея получает за подвиг, — не бессмертие и не власть, а право составить свод пуран. Затем идёт мера времени, начатая с нимеши — мига между двумя морганиями — и доведённая до парардхи; в этих числах уцелевший при потопе сравнён не с героем, а с иссохшим листом на воде, и держит его не своя сила: он «силою Вишну поддержанный». Когда вода вобрана, он просто кланяется, не спрашивая, почему уцелел именно он. Вторая половина — ответ Господа о приметах бхагават. Он говорит, что хранит миры «со скрытым обликом, в облике преданного»: помощь приходит через человека. Перечень начинается с того, чего не делают — не завидуют, не мучают ни делом, ни словом, ни мыслью, не копят; в родителях велено видеть Гангу и Вишвешвару, среди примет названо «перенимать достоинства» и радоваться, когда поднимается другой. Рядом с обрядом стоят колодец, пруд и роща, а почитатель Шивы — с трипундрой и рудракшею — назван лучшим из бхагават без единой оговорки, и равное разумение к Шиве и Вишну поставлено в один ряд с прочими приметами.

Нарада спрашивает о лучшем поле и лучшей тиртхе — и в ответ названо не место, а стык: слияние Ганги и Ямуны. Ганга свята не сама по себе, «ибо возникла от стопы Вишну»: даже величайшая река держит своё величие не от себя. Названное имя дозволено засчитать вместо достигнутого — сотня йоджан здесь уступка бедным и немощным, а не поблажка ленивым; и вместо воды трижды помянута земля — от корня туласи, от стоп брахмана, от берега реки. Самая горькая строка главы: «идут в ад, когда имя Ганги стоит рядом» — беда не в том, что спасения нет поблизости, а в том, что мимо него проходят. Двенадцать рек названы по именам, и ни одна не отвергнута. Каши хвалят щедро, но тут же ставят выше неё слияние двух рек, а память о городе годится и умирающему. Середина главы говорит о Хари и Шанкаре с прямотой, не оставляющей лазейки: разницы нет, различающий их назван скудоумным, а три имени переставлены так, что старшинство не вычисляется. Образы перечислены по материалу — металл, глина, дерево, камень, даже начертанное, — и присутствие связано с тем, что можно завести дома: грядкой туласи, прудом, чтением вслух. Слушание пураны приравнено к омовению в реке; в одном ряду со святынями стоит мать, покой назван родичем, а имя Ганги сравнено не с водой, а с пожаром, выжигающим чащу.

Нарада спрашивает, кто был тот потомок Сагары, и Санака начинает издалека — с прадеда, царя Баху. Царь описан по одному признаку: при нём каждый стоит на своём месте, земля родит без пахоты, дождь идёт в срок. Всё, чем он потом хвалится, — правда: он и вправду силён, учён и щедр; беда началась не с обмана, а с того, что он стал это перечислять. Цепочка названа по порядку: спесь родила зависть, зависть — похоть. Первыми врагами завистника оказываются жена, дети и родня, а богатство у него сравнено с огнём в рисовой шелухе — вспыхивает от ветра и не греет. Самая точная подробность главы — птицы, которые прячутся от его нрава, а не от оружия. Потеряв царство, он впервые доволен: озером, водой, тенью дерева. Умирает он не от врагов, а «от жара ума». Вдова, беременная, готова взойти на костёр, и мудрец Урва останавливает её доводом о ребёнке; сам список тех, кому нельзя восходить, — с малыми детьми, беременным, девочкам, ещё не ставшим взрослыми, — говорит больше, чем хотел сказать. Утешение начато не с рассуждения, а с дела: сначала похоронить. Смерть названа равной для учёного и глупого, бедного и богатого; искать виноватого в чужой гибели запрещено прямо — люди лишь орудия. Царя выводит из костра не жертва жены, а присутствие мудреца, и глава кончается тем, что обе вдовы остаются жить при обители.

Старшая жена травит младшую, а спасает ту не чудо, а её работа в обители: яд не убит, ребёнок рождается «вместе с ядом» и получает от него имя — Сагара. Мальчика учат оружию, и он же носит в обитель дрова и воду; узнав об отце, он тут же клянётся мстить. Победа описана без торжества — разбитые прячутся на муравейниках и едят траву, а бегут они к учителю самого Сагары. Васиштха находит третий выход: не убить и не отказать ученику, а изменить побеждённым облик; так объясняется происхождение соседних народов, и объяснение это говорит больше о тех, кто его сложил. Спор учителя с учеником идёт не между добротой и жестокостью, а между двумя видами ответственности, и месть снимается не запретом, а вопросом: «какая слава в убийстве убитых». Дальше — выбор двух жён: один сын или шестьдесят тысяч. Сыновья Сумати вырастают насильниками; в перечне их дел особняком стоит то, что женщин уводят силою, схватив за волосы, — и книга называет это среди причин, по которым род будет истреблён. При этом первый нечестный ход делает Индра, подбросивший коня к порогу Капилы. Отшельник не замечает бьющих его ногами, а на брань отвечает объяснением: рассудительность не рождается ни у опьянённых властью, ни у голодных. Гнев его выжигает всех разом, и в стороны бегут те, кто ни при чём; отец же радуется гибели сыновей — самая тяжёлая строка главы. Внук Аншуман приходит на то же место и кланяется, а лучший образ здесь — месяц, который не убирает света с дома чандалы.

Царь Саудаса описан теми же словами, что и Сагара: хранит землю, радует подданных, как отец, — всё дальнейшее случится не с дурным человеком. На охоте он стреляет в пару тигров, застигнутых врасплох, и овдовевший ракшас обещает отомстить. Месть придумана точно: он не убивает царя, а подводит его под чужой гнев, приняв облик Васиштхи. Мудрец видит подмену на блюде, но не видит подмены в облике, и проклятие произносится до единого вопроса. Жена царя останавливает мужа доводом, а не мольбой; проклятую воду он выливает себе на ноги, чтобы не сжечь ничего живого, — и получает по этому следу имя. Прощения он просит за то, чего не делал, и это заставляет Васиштху вынести приговор себе. В ракшасовом теле царь возвращается к той же реке и застаёт пару в том же положении, в каком когда-то застал тигров; вдова проклинает дважды, он спорит о мере наказания, и круг мести ширится, задевая ребёнка. Перелом наступает от разговора: два чудовища на берегу обсуждают закон, и грех истощается. Список наставников выходит совсем не книжным — тесть, дядя, старший брат, тот, кто спас от страха, тот, кто накормил; Гаутама не проклинает, а сам находит ученику оправдание, и карает бог, которого тот в ту минуту почитал. Мимо идёт брахман с водой на плече, поющий имена, — и оказывается защищён тем, чем занят. Он окропляет людоедов каплею с горчичное зерно, и те уходят к свету; царь остаётся один, мрачнеет и слышит утешение ниоткуда. Второе проклятие с него снимут, первое — нет: до конца дней он живёт без жены, и наследник придёт иным путём.

Нарада просит рассказать, откуда взялась Ганга, и рассказ начинается издалека — с вражды двух родов. Она объяснена не злом одной стороны: боги и дайтьи — дети одного отца от двух сестёр, а дайтьи вдобавок «прежние боги», то есть старше. Бали покоряет всю землю и берётся за небо; крики двух ратей приведены одним рядом коротких слов, одинаковых с обеих сторон, и мир «становится из одного звука». Убитые дайтьи попадают на небо и бьются оттуда против своих — единственный итог, который эта битва даёт. В перечне оружия попадаются плуг и стрекало, а кончается он ладонями и кулаками. Захватив небо, Бали не отменяет обрядов: он сам чтит Вишну ашвамедхами и заново учреждает сан Индры и хранителей сторон — меняются те, кто занимает места, сами места остаются. Мать богов Адити начинает подвиг не из благочестия, а с простого признания: «напрасно я здесь живу». Подосланные дайтьи в облике божеств говорят ей чистую правду — тело беречь, надрывом ничего не добывается, сын без матери несчастен, — и ложь тут только в том, кто это говорит. Когда уговоры не действуют, те же уста выпускают огонь, который сжигает лес на сто йоджан со всем живым и самих поджигателей.

Нараду занимает не чудо, а человек: «поведай великую силу Адити». Ответ начинается с того, что защищён и почитатель Шивы, и почитатель Вишну, — оговорка сделана прежде, чем кто-то успел спросить. Господь является не в громе, а с лёгким смехом, касается рукою уставшую и первым делом говорит: «долго ты утомлена». Награду Он даёт не за подвиг и не за хвалу, а за то, что она пожалела чужих сыновей: «не убивай их, они тоже мои сыновья». На её вопрос, как выносить Того, в чьих порах вселенные, Он отвечает перечнем тех, кто уже носит Его каждый день, — и в списке нет ни одного подвига: не завидовать, не мучить, не зариться на чужое, помнить о родителях, привечать гостя; названы там и верные преданности Шиве. Вторая половина — Вамана и Бали. Он приходит туда, куда его позвали, отроком и с улыбкой; Шукра советует нарушить слово, приправив совет ходячим присловьем о гибельности женского ума, — и собственный его совет оказывается разорительным. Бали спорит с учителем доводом бедняка: и малое, отданное с верой, неисчерпаемо. Просят у него три шага земли, и он огорчается, что просят так мало; учитель до последнего затыкает носик кувшина и платит за это глазом, а Бали льёт воду, зная, что теряет. Внутри — длинная похвала дару земли, где получатель всякий раз описан одинаково: без средств, бедный, с семьёй на руках, — и повесть о нищем знатоке Вед, чья учёность не кормит двести сорок детей. Ганга рождается из трещины в мироздании, пробитой пальцем ноги, и первым делом омывает самих богов; победитель же становится привратником у побеждённого и уходит в лес.

Нарада спрашивает о признаках дара и того, кто его принимает. Длинный список недостойных открывается не обрядовыми промахами, а нравом — свирепый, лицемер, завистник, неблагодарный; трижды подряд назван торгующий Ведою, смрити и законом. Есть в списке и то, чего оправдать нельзя: человека вычёркивают за поступок жены, а кунду и голу — за собственное рождение, которого никто себе не выбирает; часть запретов — устав жреческого сословия, оберегающий своё положение. Правило же под конец простое: не бери у дурного и не давай ему, а доброму давай усердно. У богатства всего три пути — отдать, потратить, потерять; мерою человека взято дерево, которое живёт корнями и плодами для других, и худшим назван не злодей, а тот, от кого никому ничего не было. Вторая половина — беседа Бхагиратхи с владыкой смерти, пришедшим просто посмотреть на человека, о котором идёт слава. Судить о законе, о лекарстве или о звёздах без выучки здесь приравнено к убийству. Дар описан не как подачка, а как «утвердить средства к жизни», и ту же награду получает тот, кто лишь подсказал другому дать. Дальше — повесть о пруде: царь, оставшийся без добычи, копает яму сам, потому что хочет пить; советник просит не награды, а разрешения работать. А когда после смерти разбирают, чья это заслуга, счёт ведут от перепёлки, выцарапавшей ямку в два пальца: вепрь, буйволица, слон, советник — и царь шестым, «причастный равной доли». Тот, кто выложил камнем всё озеро, получил столько же, сколько птица.

Владыка смерти перечисляет царю добрые дела и их плоды. Счёт начинают с самого дешёвого — храма из одной глины; дальше идёт лестница материалов, но отвергнутого материала нет, а строитель и тот, кто велел строить, названы в одной строке. Трижды подряд повторено главное: камень и глина, город и локоть земли, пруд и колодец — плод равный, ибо меряют не поднесённое, а то, сколько у человека было. Наравне со строителем помянут подённый работник, нанятый за плату, а выше строителя поставлен хранитель: чинить и беречь оценено стократ против того, чтобы возвести. Заслуга приюта отмерена тем, сколько кто простоял в его тени, и в тени стоят вперемешку корова, брахман и «кто бы то ни было»; мерою рощи взяты её листья. Для туласи хватает пригоршни воды. Дальше — омовения божества молоком и маслом, но годится и вода, процеженная через ткань, а от омывающего требуют не богатства, а спокойствия, молчания и чистоты; Шиву омывают тем же и с той же наградой, что и Вишну, и цветы у них разные, вплоть до сорного дурмана. Над всеми дарами поставлены хлеб и вода: золото очищает и убийцу, но накормить — больше. К концу разговор уходит от вещей к людям и к рукам: омыть ноги гостю, растереть маслом, приглядеть за больным, сжечь тело безродного, вернуться к заброшенному лингаму, подмести пол, побелить стену, склеить расколотое. Хлопки в ладоши и звон колокола объявлены неисчислимыми. И весь счёт снимается последним стихом: дело, плод и делающий — одно.

Свод правил об очищении, искуплении и обрядах по умершим. Прикосновение к человеку названо здесь осквернением, а семь ремёсел — прачка, кожевник, лицедей, плетельщик, рыбак — объявлены оскверняющими: так закреплялось презрение к тем, кто работает руками, и оправдания этому нет. Столь же неравны правила о жене, которую можно оставить без имущества, — за такую же холодность мужа пени не назначено. Но в том же уставе стоит запрет оставлять падших родичей под угрозой высшей пени, и отдельная строка: отец может оказаться падшим, мать — никогда. Больному назначено втрое меньше повторений, чем здоровому; тому, кто наложил на себя руки и остался жив, — пеня, а сыновьям и друзьям малая, с искуплением: закон видит вокруг самоубийцы людей, которые чего-то недоглядели. Погибших от воды, огня, яда, петли перечисляют без единого укора. Посох для скота ограничен размером; если животное умерло при связывании или кормёжке, хозяин отвечает «как повод», но лечившему и вытаскивавшему занозу вины не ставят. Женщине не бреют голову, не велят стоять на страже и жить в хлеву; то же послабление дано царю и учёному, но у них обет и плата двойные. Выдумывающего искупления сам царь обязан наказать, а если по корысти не накажет — грех переходит на царя. Общее дело поставлено выше жертвы, а восстановивший пришедший в упадок пруд получает плод первого строителя. Срок очищения при выкидыше отмерен по сроку беременности. Сбор костей поручен «родичам с благим разумением», прощание описано телесно — по пояс в воде, ладони вместе, — и вся глава о скверне кончается тем, что вода чиста всегда.

Долгий перечень адов открыт словами «слушай, приняв твёрдость»: рассказчик сам предупреждает, что дальше тяжело. Всё это — список устрашений, и страх учит хуже, чем понимание; за именами адов стоят обыкновенные человеческие ужасы. Часть запретов держит сословную преграду — про пищу шудры, про чтение Веды при женщинах, про рождение чандалой как кару; здесь свод охраняет не чистоту, а своё положение, и справедливым это не назовёшь. Столь же несправедлив выпад против буддистов: это спор двух учений о том, кто признаёт Веду, и переносить эту вражду в жизнь не за чем. Но в тех же списках названо и точное: убийцею брахмана зовут того, кто пообещал и не дал; равногрешен тот, кто разносит чужие грехи, а у оговорённого половина вины сходит; наказан и слушающий клевету «с приятностью»; помешать чужой щедрости хуже кражи; вырубить рощу и сломать пруд — святотатство; неправый судья непоправим, а царь, взявший лишнюю подать, отвечает строже всех. Непрощаемым назван губитель доверившегося и неблагодарный — единственное, чего и вправду ничем не поправишь. Долгий счёт кончается признанием судьи: «я не в силах», — и выходом в четыре слова: река, туласи, добрые люди, имя. Дальше преданность разобрана по десяти ступеням, и низшие не отвергнуты: человека ведут вверх с того места, где он стоит, а высшей названа самая спокойная. Преданность без своего дела названа «как несотворённая», обычай поставлен прежде закона, а различающий Шиву и Хари назван негодяем. И только в конце выясняется, зачем приходил владыка смерти: царь оставляет землю советникам и уходит вытаскивать предков, которых никогда не видел.

Царь, идущий за рекою для всего мира, начинает с того, что кланяется мудрецу и обхватывает его стопы. Обитель Бхригу описана прежде всего зверями, а великие деревья вокруг, сказано отдельно, выращены дочерьми мудрецов. Наставление Бхригу начинается не с обряда: правда, невреждение, благо всем существам, добрая компания — и только потом память и мантра; спасающего свой род велено знать «носящим человеческий облик Хари». Царь не принимает слов на веру и просит определить каждое. Правда определена как труд, а не как несдержанность: сказанное должно не противоречить закону, не противоречить самому говорящему, учитывать место и время — и проверка одна: правда никому не рождает тягости. Невреждение объяснено делами: помогать в должном и мешать недолжному. У блага три приметы разом — оно ведёт к Хари, его одобряют добрые люди и оно радует делающего. Покой описан без мистики: равное отношение к врагу и другу, власть над собой, довольство тем, что пришло само. Двум мантрам назначен равный плод — и для деятельного, и для отрешённого. Дальше царь уходит в лес; даже шестьдесят тысяч лет без дыхания не освобождают его от того, чтобы чтить гостя. Боги снова пугаются подвижника, и Вишну не унимает его, а рассказывает им его житие; царю же, задыхающемуся от радости, велит идти к Шиве, «иному моему образу», — и ручается за Него не величием, а прежним поступком. Царь сомневается, не привиделось ли ему, и голос ниоткуда отвечает двумя словами. Дар получен без торга: он просит только за предков, освобождение ему прибавляют сверх просьбы. Река идёт за человеком следом и получает имя по нему; тот, кто мучил Сагаров, сам им кланяется.

Нарада просит поведать обеты — не тайное, а то, что доступно всякому, — и о добрых людях сказано, что они чтут Бога «и для себя, и для других»: забота о чужой ясности названа частью собственного пути, а освобождение объявлено служанкою преданности. Дальше идёт годовой обет двадаши: двенадцать месяцев, двенадцать имён Вишну и двенадцать припасов — кунжут, рис, ячмень, мёд, пшеница, молоко, — то есть год расписан по тому, что в это время есть в доме. Про обеты сказано в первую очередь, что они «приносят миру пользу»; порядок начинается с умывания и чистки зубов, в поднесение входят песни и музыка наравне с едой, а годится и трава, которую не выбирали. Жертва делается кашей и молоком, а не животным. Мера всякий раз оговорена словами «по силе», и эта оговорка повторяется так часто, что становится главным правилом; при этом скупиться нельзя — различают не сумму, а то, жалеет ли человек. Кормят не только брахмана: следом названы родичи, и лишь потом человек ест сам. Годовой обет не обязателен весь — сделавший месяц или два получает свою долю. Завершение начинается с навеса, бубенцов и опахал: после года поста устраивают праздник, ночь проводят за слушанием пураны, изваяние отдают наставнику, а день кончается разговором с теми, кто в этом разбирается. Последняя строка приравнивает к обету слушание рассказа о нём — дверь для тех, кому год поста не по силам.

Годовой обет полнолуний, открытый, как нарочно оговорено, всем четырём сословиям и женщинам, — чтобы никто не счёл себя лишним. Перед обрядом человек приходит домой, моет ноги и полощет рот: святое начинается с порога. Среди способов почитания названы пляски наравне с чтением и хвалами. Огонь ставят «по домашнему уставу», искупление творят по своему — единого образца не навязывают; возлияние можно совершить один раз, а можно три, по силе. Сам пост поднесён как дар, с назначенным концом: «пробыв без пищи, по Твоему велению буду вкушать на другой день». Аргхью дают и месяцу, стоя лицом на восток и глядя на него. За праздничным столом с хозяином сидят не только родичи, но и слуги. Среди условий бдения есть и «не глядеть на отступников» — так огораживали своё от чужого, и правило это про сплочённость общины, а не про достоинство тех, на кого не велено смотреть. Завершение года — навес, зеркала, опахала, бубенцы: после года постов устраивают то, на что просто приятно смотреть. Изваяние можно золотое, серебряное или медное, но прибавлено «при достатке не жалея правды»: скупость здесь — разновидность лжи. И обещание не откладывают целиком на потом — сперва «вкусив здесь великие наслаждения с сыновьями и внуками».

Обет о стяге над храмом. Дело простое до странности — поднять полотнище на столбе, — но приравнено к омовению в Ганге, к уходу за туласи и к почитанию лингама Шивы: четыре совсем разных дела названы равными. Рассказчик не скрывает, что говорит о любимом, и восклицает трижды подряд: «небывало, небывало, небывало». Перед стягом чтят Солнце, месяц и Гаруду — тех, кто будет рядом с ним наверху; а прежде радости совершают нанди-шраддху, поминовение предков. Площадку для огня размером с коровью шкуру просто обмазывают глиной. Стяг несут с музыкой, плясками и пением, ставят у врат или на вершине — и велено ставить прочно; про крепость сказано больше, чем про красоту. Хвала, которую возглашают, обойдя вокруг, шесть раз подряд кончается одним и тем же: «тот Вишну да благоволит мне». В ней Он далёк для обольщённых и близок для знающих, а цель обещана и знающим, и деятельным, и преданным — три пути названы вместе, без спора о том, который лучше. Заслугу же считают взмахами ткани на ветру: дальше дело идёт само. Освобождаются и прохожие, которые просто обрадовались, увидев стяг. А последняя строка не о водружении, а об уходе — «кто постоянно ухаживает»: поставить оказалось легче, чем поддерживать.

Житие царя, названного в прошлой главе одной строкой. Сумати — владыка семи островов, но в списке его достоинств между богатством и славою стоит «лишённый самомнения» и «слуга преданных». Дела его с женою обыденные: кормить, поить, рыть пруды, сажать сады; она пляшет в храме, он поднимает стяг в каждую двадаши, и никто не переучивает другого. Приняв гостя, царь садится ниже него. А на вопрос, почему именно пляска и стяг, он отвечает: «я был шудрою Малини» — вор, убийца, грабитель путников. В лесу он поселился в обветшалом храме Вишну и чинил его двадцать лет — прямо сказано, ради своего удобства, потому что жил под этой крышей. Пришедшую женщину, изгнанную роднёй одним словом, он первым делом напоил и накормил: сострадание родилось у разбойника раньше всякой веры. Умерли они пьяными, в пляске, — и этот самый неподобающий миг оказался спасительным, потому что место было храмом. Спор посланцев Ямы и посланцев Вишну идёт не о фактах: обе стороны согласны, что эти двое творили зло. Расходятся они в том, отменяет ли сделанное после сделанное прежде. Оправдания злу здесь нет — сказано лишь, что последний поворот засчитывается. Заслуги перечислены хозяйственные: подмести, обмазать пол, полить, поставить светильник, подпереть рухнувшее; порогом названы полмухурты в храме. И вывод они делают не «значит, можно как угодно», а обратный: если невольное дало столько, сознательное даст больше.