Глава начинается с честного возражения. Майтрея спрашивает: если Брахман бескачествен, чист и неизмерим, то как можно приписывать ему делание? Ответ короток и обходится без уловок: у всякого существа есть силы, и творение — это сила Брахмана, а не работа, которую он на себя взял; как у огня есть жар. Жар не приделан к огню и ничего к нему не прибавляет.
Попутно снята и другая помеха. Брахма в пуранах постоянно «рождается» — а он вечен. Сказано прямо: возникшим он называется иносказательно, по способу речи, как мы говорим «солнце встало».
Всё остальное — счёт времени, выстроенный снизу вверх и ни разу не сбившийся. Пятнадцать мигов — каштха, тридцать каштх — кала, тридцать кал — мухурта, тридцать мухурт — сутки. Мера взята не от звезды, а от века человека, которое моргает: миг выходит примерно в пятую долю секунды. Дальше год человека оказывается сутками богов, двенадцать тысяч божественных лет — четвероюжием (юги убывают: четыре, три, две, одна тысяча, и у каждой есть сумеречная кайма), тысяча четвероюжий — днём Брахмы, и в этом дне сменяются четырнадцать Ману.
Числа названы дважды, на божественный счёт и на человеческий, и сходятся точно: манвантара — 852 000 божественных лет, они же 306 720 000 человеческих. Пурана оговаривается даже о том, что сумма приведена «не считая прибавки» — так пишет счетовод, а не сказочник.
В конце дня три нижних мира выгорают; Махар-лока не горит, но раскаляется, и её обитатели, «измученные зноем», переселяются выше. Ночь равна дню: вода без берегов, спящий на змее — и йогины в Джане, которые всю ночь держат его в мысли.
А завершается глава адресом. Половина срока Брахмы уже прошла; прежняя половина кончилась кальпой Падма, нынешняя — первая кальпа новой половины и зовётся Вараха. Вся лестница из мигов затевалась ради этого «вот здесь».
Круг замкнулся. Из мига вышла каштха, из каштх — мухурта, из мухурт — сутки, из суток — год, из года — сутки богов, из божественных лет — юга, из юг — день Брахмы, из дней — его год, из ста лет — весь его срок.
Если досчитать до конца, получится примерно триста одиннадцать триллионов человеческих лет. Число, которое ни с чем не сопоставимо и потому почти ничего не говорит уму.
Но оно и не должно говорить уму. Оно должно сделать простую вещь: показать, что даже это — срок. У самого долговечного из живущих есть последний день. Всё, что можно измерить, кончается — и лестница, поднявшаяся так высоко, доказывает именно это, а не величие Брахмы.