फल-श्रुतिर् इयं नॄणां न श्रेयो रोचनं परम्
श्रेयो-विवक्षया प्रोक्तं यथा भैषज्य-रोचनम्
उत्पत्त्यैव हि कामेषु प्राणेषु स्व-जनेषु च
आसक्त-मनसो मर्त्या आत्मनो ऽनर्थ-हेतुषु
नतान् अविदुषः स्वार्थं भ्राम्यतो वृजिनाध्वनि
कथं युञ्ज्यात् पुनस् तेषु तांस् तमो विशतो बुधः
एवं व्यवसितं केचिद् अविज्ञाय कुबुद्धयः
फल-श्रुतिं कुसुमितां न वेद-ज्ञा वदन्ति हि
कामिनः कृपणा लुब्धाः पुष्पेषु फल-बुद्धयः
अग्नि-मुग्धा धूम-तान्ताः स्वं लोकं न विदन्ति ते
न ते माम् अङ्ग जानन्ति हृदि-स्थं य इदं यतः
उक्थ-शस्त्रा ह्य् असु-तृपो यथा नीहार-चक्षुषः
ते मे मतम् अविज्ञाय परोक्षं विषयात्मकाः
हिंसायां यदि रागः स्याद् यज्ञ एव न चोदना
हिंसा-विहारा ह्य् आलब्धैः पशुभिः स्व-सुखेच्छया
यजन्ते देवता यज्ञैः पितृ-भूत-पतीन् खलाः
स्वप्नोपमम् अमुं लोकम् असन्तं श्रवण-प्रियम्
आशिषो हृदि सङ्कल्प्य त्यजन्त्य् अर्थान् यथा वणिक्
phala-śrutir iyaṃ nṝṇāṃ na śreyo rocanaṃ param
śreyo-vivakṣayā proktaṃ yathā bhaiṣajya-rocanam
utpattyaiva hi kāmeṣu prāṇeṣu sva-janeṣu ca
āsakta-manaso martyā ātmano 'nartha-hetuṣu
natān aviduṣaḥ svārthaṃ bhrāmyato vṛjinādhvani
kathaṃ yuñjyāt punas teṣu tāṃs tamo viśato budhaḥ
evaṃ vyavasitaṃ kecid avijñāya kubuddhayaḥ
phala-śrutiṃ kusumitāṃ na veda-jñā vadanti hi
kāminaḥ kṛpaṇā lubdhāḥ puṣpeṣu phala-buddhayaḥ
agni-mugdhā dhūma-tāntāḥ svaṃ lokaṃ na vidanti te
na te mām aṅga jānanti hṛdi-sthaṃ ya idaṃ yataḥ
uktha-śastrā hy asu-tṛpo yathā nīhāra-cakṣuṣaḥ
te me matam avijñāya parokṣaṃ viṣayātmakāḥ
hiṃsāyāṃ yadi rāgaḥ syād yajña eva na codanā
hiṃsā-vihārā hy ālabdhaiḥ paśubhiḥ sva-sukhecchayā
yajante devatā yajñaiḥ pitṛ-bhūta-patīn khalāḥ
svapnopamam amuṃ lokam asantaṃ śravaṇa-priyam
āśiṣo hṛdi saṅkalpya tyajanty arthān yathā vaṇik
«Эта речь о плодах — не высшее благо для людей, а приманка; изречена она из желания привести к благу — как приманка при лекарстве. Ибо смертные от самого рождения умом привязаны к желаниям, к жизни и к своим — к тому, что для них самих есть причина беды. Тех, не знающих своей цели, блуждающих по кривой дороге и входящих во тьму, — как бы мудрый снова к ним приладил? Не поняв такого замысла, некоторые дурноумные превозносят цветистую речь о плодах; они не знатоки Веды. Похотливые, скудные, жадные, принимающие цветы за плоды, одурманенные огнём, измученные дымом, — они не знают своего мира. Они не знают меня, милый, пребывающего в сердце, от которого это всё; вооружённые уктхами, услаждающие лишь дыхание, — они как с глазами в тумане. Не поняв моего сокрытого замысла, они, чьи души в предметах: если есть влечение к убийству, пусть будет лишь в жертве — но это не веление. Ибо находящие удовольствие в насилии, убитыми животными, ради своей отрады, злые чтут жертвами богов, предков и владык бхутов. Тот мир, подобный сну, не сущий, приятный на слух, — замыслив в сердце чаяния, они бросают достояние, как купец».
0bb6634c4a45 · publicado 16 ago 2026, 7:00:00 UTC
Disponible enRUPasa de verso en verso con
Пхала-шрутир иям — «эта речь о плодах». Названы прямо те места писания, что сулят награды за обряд, и оценены они одним словом — «рочана», приманка. Не ложь и не ошибка переписчика. Обещание признано подлинным по происхождению и служебным по назначению, и следующая же строка объясняет, зачем оно нужно.
Бхайшаджья-рочанам — «как приманка при лекарстве». Сравнение из врачебного обихода: горькое снадобье подслащивают, чтобы больной принял. Сладость настоящая, но лечит не она. Ложь тут не в словах, а была бы в понимании, если принять приманку за лекарство; и потому дальше осуждены не сами речения, а те, кто их превозносит.
Кусумитам пхала-шрутим — «цветистую речь о плодах». Слово «кусумита» значит «расцветшая», покрытая цветами. Оно готовит следующий стих, где те же люди названы принимающими цветы за плоды. И приговор им дан не бранный, а деловой: «на веда-джнах», не знатоки Веды. Обвинение не в нечестии, а в непонимании прочитанного.
Пушпешу пхала-буддхаях — «принимающие цветы за плоды». Образ доведён до конца: цветы красивы и заметны, плод приходит позже и незаметен. Рядом — «агни-мугдхах, дхума-тантах»: одурманены огнём, измучены дымом. Обряд взят с самой утомительной его стороны — с дыма, который ест глаза, — и оттого перечень выходит не насмешкою, а описанием.
Ягье эва на чодана — «лишь в жертве — [но] это не веление». Самое трудное место главы разобрано с редкой прямотой: если человек всё равно тянется к убийству, пусть делает это хотя бы в обряде, а не где придётся. Это уступка, а не приказ. Различение уступки и предписания и есть тот «сокрытый замысел», которого не поняли, — и потому следующий стих говорит о тех, кто в жертве нашёл удовольствие.
Тьяджанти артхан ятха ваник — «бросают достояние, как купец». Сравнение с купцом точное и без осуждения самой сделки: тот тоже расстаётся с товаром ради будущей выручки. Разница в товаре — мир, за который платят, назван «свапна-упама» и «асант», подобным сну и не сущим. Осуждён не расчёт, а предмет расчёта, и всё различие между жертвователем и купцом сводится к тому, что купец знает, что покупает.